Глава 13.

Время текло незаметно. Девушка всё ещё лежала рядом с Сикариусом, прислушиваясь к размеренному ритму его дыхания, стараясь запомнить каждую его ноту, каждый вдох, каждый выдох. Мягкий свет просачивался сквозь занавески, золотил комнату, но не прогонял той тягучей тяжести, что осталась после сна. Её глаза были полуприкрыты, но разум уже не спал. Он метался, терзался, думал. Затем та аккуратно и беззвучно высвободилась из объятий, босыми ступнями ступила на прохладный пол. Прядь рыжих волос соскользнула на лицо, но она даже не попыталась её убрать, не до этого. Подошла к окну. Руки, дрожащие от чего-то неуловимого, раздвинули шторы. Сад. Безмолвный, пустынный, вымерший. Даже ветер не шелохнул листву, и даже птицы сейчас избегали этот клочок земли. Ни следа тени, ни движения. Только равнодушие пространства. Рэмми вглядывалась в каждую травинку, надеясь разглядеть знакомый силуэт, алые глаза, которые так удивительно не пугали её. О её.. Новом друге. Да, именно так она думала о нём. Об Эмире. Их короткие встречи запали ей в душу, его холодная манера говорить, ироничная отстранённость, чуждость… и вместе с тем честность. Беседы с ним были совсем иными. Там не было ласки, не было снисходительности. Он говорил с ней, как с равной. И это… манило. Подкупало. Но шагать туда… снова? Сердце сжалось. Нельзя. Сикариус запрещал. Он редко говорил ясно, но этот запрет был высечен в его голосе, в его взгляде. Тот не просто не хотел, он яростно не допускал её общения с кем-либо, кроме себя. И этот странник… особенно он. Девушка опустила голову, прижалась лбом к холодному стеклу. Почему же? Что он видел в Эмире такого страшного? Или дело вовсе не в нём? Может быть, дело в ней? Может, он боялся, что кто-то уведёт её? Что она уйдёт? Но ведь она бы не сделала этого. Никогда. Ей так хотелось возможности говорить с кем-то ещё, видеть мир шире, чем рамки этих комнат и его рук. Она не искала замены, а просто хотела дышать. И всё же... Лисичка осталась у окна, неподвижная, с трепещущими ушками и напряжённым хвостом. Лишь глаза выдавали её бурю, глаза, в которых тихо горела мечта. Позади раздался шум, не громкий, не резкий, но в этой тишине прозвучал, как раскат грома. Рэмми вздрогнула, резко обернулась, сжав руками подоконник. На постели пошевелилось тело. Разноцветные глаза, до этого мирно прикрытые, теперь распахнулись, наполняясь мутным непониманием, как у зверя, что проснулся в ловушке. Сикариус. Девочка не колебалась ни секунды. Вздох облегчения вырвался из её груди, и она метнулась к нему, все преграды исчезли в одно мгновение. Колени коснулись матраса, а руки его груди. Она ластилась, как маленькая лисичка, как щенок, наконец дождавшийся хозяина. Горячая щёка прижималась к его ребрам, пушистый хвост слегка подрагивал, выдавая восторг, а в глазах читалась нежность и преданность, безоговорочная, безрассудная. — Ты проснулся… — её голос прозвучал тихо, как молитва. — Наконец… Тот молчал. Но медленно сел, опираясь на руку, и оглядел комнату. Взгляд был затуманен, а движения неуверенны. Он, как волк, вынырнувший из бездны, всё ещё не осознавал, кто он, где он и что за мир его окружает. Его гетерохромные глаза встретились с её сияющими, и в них промелькнула тень смятения. Третий день он был без сознания. Последнее, что он помнил, так это гнев. Вспышка. Густая тьма в сознании. Падающее тело. Голос внутри, требующий покоя, а потом пустота. Тишина. Ощущение, что кто-то выключил весь мир. Теперь же он вернулся. Взгляд устремился на неё. На это маленькое, нежное создание, с таким преданным лицом и волнующимся взглядом. Почему она так радуется? Что случилось, пока он спал? Почему в её глазах тревога, вплетённая в радость? Он приподнял бровь, наконец проронив хриплым, уставшим голосом. — Что… было?.. Но она не отвечала сразу. Не хотела тревожить, не хотела рушить первое утро, которое снова началось с ним. — Не уходи… — прошептала, обвив его руками, всем телом прижимаясь к нему. — Полежи со мной… поговори со мной… пожалуйста… Горячее дыхание коснулось его шеи, и прежде чем он успел осознать, её нежное, хрупкое тело снова повалило его на постель. Податливый, ещё не до конца проснувшийся, он позволил ей это, но не из слабости, а скорее из любопытства и усталости. Оборотень молча выдохнул, не сопротивляясь. Откинулся на спину, уставившись в потолок, в его блеклую, ровную плоскость, пытался найти там хоть какой-то ответ. Мысли медленно складывались в кучу, одна за другой вытаскиваясь из глубин подсознания. Снотворное. И то, как он был на пределе. Внутренний зверь рвался наружу, а тело не выдерживало. Мир, как всегда, поступил расчётливо, хладнокровно. Усыпил. И он уснул. Ушёл в темноту. — Ты спал три дня, — раздался тихий голос у его груди. Её пальцы мягко перебирали ткань его футболки, будто это было единственное, что удерживало её в этом мире. Парень поморщился, как от неприятного звука. Чуть повернул голову и бросил на неё взгляд, настороженный, неуверенный. В глазах плескались сомнение и напряжение, попытка сквозь неё увидеть что-то большее. — Чем… ты занималась? — спросил тихо, почти без интонации, но с тем холодом, который не предвещал что-то хорошее. — Пока меня не было… Он не знал, хочет ли знать ответ. Не знал, готов ли. Было слишком тихо. Слишком спокойно. И это беспокоило. Слишком... Что-то грызло его изнутри, интуиция шептала худшие варианты. Её тело затрясло, сначала незаметно, мелкой дрожью, словно от холода. Но это был не холод. Это был страх. Слишком хорошо она знала, что значат такие взгляды любимого, как долго он может молчать, прежде чем молчание станет опаснее любого крика. Она сглотнула, прижавшись к нему крепче, хотела спрятаться прямо под его кожу. Сказать правду? Нет, не могла. Предать его доверие? Тем более. Ну.. Допустим солгать? Она же не умеет… А если Мэрлин проговорится?.. Тогда будет только хуже. — Рэмми, — тихо, даже ласково произнёс он, приподнимаясь. Его сильная рука обвила её талию, медленно, но ощутимо сжимая. Давление росло с каждой секундой, его терпение вытекало сквозь пальцы, как песок. — Три дня… — шепнул он, больше себе, чем ей. — Три. Долгих. Дня. Без надзора… Его голос стал ниже, опаснее. И всё же он не повышал его. Не было крика. Только гнетущая тишина, в которой каждое слово резало по нервам. И именно тогда, когда, казалось, она уже сломается, когда слёзы подступили к глазам, она первой заговорила. Но не в оправдание. Не в признании. Не в попытке солгать. — …Кто такой Эмир? — прошептала она, почти не дыша, заглядывая в его глаза с растерянной невинностью. Это имя раскололо воздух, как гром в ясный день, заставляя Сикариуса замереть. Он лежал, не шелохнувшись, глядя в потолок. Его лицо стало каменным, глаза потускнели, застыли в пустоте. Внутри бушевало что-то тёмное, неконтролируемое. Одно само имя вызвало в нём нечто звериное и беспощадное. Одна минута. Девочка уже начала верить, что он проигнорирует её слова… Но нет. Его рука взвилась резко, и сомкнулась на её подбородке. Боль пронзила щёки, её маленькое лицо оказалось в железной хватке. Он развернул её к себе, впиваясь взглядом в её глаза, хотел вытянуть из них правду. — Ты… — прошипел он, почти беззвучно, но в этом звуке была ярость. Медленно наклонился ближе, и его пальцы с подбородка перешли на шею. Ласково сначала… слишком ласково. Но затем с каждым вдохом захват становился крепче, стремительно лишая кислорода. — Ты снова с ним виделась? — спросил он, голос срывался. — Что ему нужно?.. Что он сказал тебе?.. Он сжимал сильнее, взгляд метался между её глазами, ища хоть каплю вины. Его челюсть сжалась, виски пульсировали, а её тело дрожало в его руках — беззащитное, любимое, преданное и… возможно… предавшее. Её крик прорезал комнату, тонкий и отчаянный, как звук рвущейся души. Но она не сопротивлялась. Не дёргалась. Не пыталась оттолкнуть его. Только дрожала… как испуганное животное, зажатое в когтях хищника. Глаза расплывались от слёз, губы дрожали, а внутри всё скручивалось в комок ужаса. Она знала, что сейчас никакие слова не спасут её. Любая попытка объясниться станет лишь искрой в костёр его безумия. Взгляд парня стал яростным, с налитыми ненавистью зрачками. Тот резко отпустил шею, и её тело повалилось на подушки, хватая воздух. — Виделась значит. Он вскочил с кровати, затем поднял её на руки, как перышко. Девочка инстинктивно прижалась к нему, даже несмотря на страх, привычка, укоренившаяся глубоко в сердце. — Не хочешь говор-рить? Ладно, — прорычал он. Потом направился вместе с ней к окну. Её дыхание сбилось. Всё внутри похолодело. Она понимала, он не убьёт… не может… не должен… Но шаги приближались. И каждый шаг звучал как гвоздь в крышку гроба. Он распахнул окно. Сад, влажный от росы, простирался внизу. Ветер ворвался в комнату, подняв пряди её волос, трепещущие, как её дыхание. Сикариус навис над подоконником, держа её одной рукой. Как куклу или ничего не значащее существо. — Думаешь, я не смогу? Думаешь, ты мне дор-рога настолько, что я не р-решусь?.. — слова вылетали с глухим рыком, его губы исказила болезненная усмешка. — Попр-р-робуй увидеться с ним ещё р-раз. Только попробуй. Он медленно ослабил хватку, позволяя ей почувствовать свободное падение, на секунду, ровно на секунду, чтобы в её глазах появилась та настоящая, жгучая паника. Но… он не отпустил. Мгновение, в котором её жизнь висела на волоске, сменилось другим. Он дёрнул её к себе так стремительно, что воздух вылетел из лёгких. Прижал её к своей груди с силой, хотел вдавить её в себя, стереть расстояние между телами, между сердцами. И тут же поцелуй. Резкий, требовательный, болезненно страстный. Его губы впились в её, словно жаждущий зверь, нашедший воду в пустыне. Это было не про нежность. Это было про собственность. Про ярость. Про страх потерять. Рэмми сначала оцепенела, не понимая, что происходит. Её ресницы дрожали от слёз, сердце колотилось. Но в этом поцелуе было что-то знакомое, привычное тепло, её дом, её место. Она не отвечала сразу, боясь. Но не отталкивала. Не отводила глаз. Потому что любила. Несмотря ни на что. Он оторвался от её губ, резко, как сорвавшийся оборотень с цепи, и плотно прижал её к холодной стене рядом с окном. Его ладони сжали её руки, не до боли, но до дрожи. Лисичка в ответ только глядела на него, всхлипывая. Внутри боролись страх и любовь, отчаяние и преданность. Она знала его, как никто другой. Знала каждую грань его натуры — от тяжёлого, ледяного молчания до ярости, вспыхивающей, как пламя. Каждая вспышка ярости прожигала в ней след, шрамы не на теле, а в душе. Он бил, кричал, мог схватить за волосы, прижать к стене, толкнуть так, что дыхание перехватывало. Она знала, как это — получить по щекам, слышать тяжёлое дыхание прямо у уха, видеть гетерохромные глаза, суженные от злобы. Знала, каково это — молчать, стискивать зубы, не плакать, чтобы не сделать хуже. И девушка подстраивалась. Училась. С каждым ударом становилась тише, послушнее, терпеливее. Оттачивала в себе покорность, как защитный механизм. Делала всё, чтобы не провоцировать. Чтобы нравиться. Чтобы быть удобной. Чтобы он не злился. Но страх остался. Он жил глубоко внутри, в каждом её взгляде, в каждом жесте, в каждом вдохе рядом с ним. Тот, кто мог прижать её к себе, как к самому дорогому, в следующее мгновение мог разрушить, сжать, ударить, напугать до слёз. И она всё равно оставалась. Потому что любила. Потому что верила, что под всей этой злостью он всё же её… понимает. Потому что другого дома у неё больше не было. Иногда казалось, что внутри него, где-то под ребрами, прячется зверь, неуправляемый, голодный, яростный. Сикариус сам не понимал, что с ним происходит в такие моменты, тьма внутри поднимается, раздувается с каждым её взглядом, с каждым словом, что не по его воле, с каждым шагом, сделанным без его разрешения. Он не хотел, но не мог остановиться. Видел, как она дрожит, как глаза наполняются слезами, как пальцы сжимаются в кулачки, а губы прикусываются от страха… и всё равно продолжал. Его рука сжималась крепче, голос срывался на крик, тело требовало подчинения, без этого он терял контроль не только над ней, но и над собой. А потом… потом смотрел на неё, сломанную, прижавшуюся к нему, не убегающую, не сопротивляющуюся, и сердце болезненно сжималось. Почему она не уходит? Почему, когда он готов её уничтожить, она всё ещё ищет в нём защиту? Даже сейчас она.. прижималась. Тихо. Нежно. Будто он — её единственное спасение. Оборотень подхватил её осторожно, словно в руках у него была не живая девочка, а фарфоровая статуэтка, крошечная, тёплая и слишком хрупкая для его грубых ладоней. Он чувствовал, как по её телу пробегают мелкие судороги страха, до боли знакомые. Он нёс её к кровати медленно, сдержанно, боясь причинить боль даже прикосновением. Сам себя не узнавая, был теперь не тем зверем, что минуту назад чуть не выбросил её в окно, а кем-то другим, потерянным, надломленным, слишком поздно опомнившимся. И опустившись на край кровати, всё ещё прижимая её к себе, в его груди бурлило целое море нерассказанных чувств, горькая смесь гнева, вины и трепета. Он прижал её крепче, уткнувшись лицом в её спутанные рыжие волосы, впитывая их запах, родной, терпкий, со слабым оттенком леса и солнца, которых ей теперь было не достать. Он молчал. А что мог сказать? Его голос был бы не более чем ложью, любая фраза, лишь дешевым пластырем на разорванную плоть. Поэтому просто сидел, вцепившись в неё, как в спасение, ощущая, как каждый её вдох проникает сквозь кожу и зашивает трещины в его изломанной, звериной сути. Она не вырывалась. Не отталкивала. Напротив, оставалась в его объятиях, искала в них защиту от того же зверя, в которого он превращался. И от этого сжималось всё внутри. Ведь именно он был и её палачом, и единственным, кому она верила.