Глава 14.

Судьба отмеряет каждому своё.

Но он взял то, что было отмерено другому.

Потому что не верил в предначертанное.

Потому что захотел — и сломал.

Возвращение в прошлое.

Для неё перелом. Для него начало конца.

Воспоминания Сикариуса, того, кто нарушил чужую волю и вписал своё имя в судьбу, которая ему не принадлежала.

Тусклый свет пробивался сквозь плотные кроны, заполняя лес серым дыханием утреннего тумана. Оборотень шагал по знакомой тропе, каждый корень, каждая трещина в земле знали его. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным сыростью и чем-то гнилым. Место, где не поют птицы. Место, где тишина ломает хребет. Он шёл молча, но волчьи уши вздрагивали от шороха. Под подошвами хрустели засохшие иглы, как кости. Лес не менялся, а он — да. Только вот стал ли лучше? На секунду дыхание перехватило, рядом, чуть в стороне от тропы, возвышался мёртвый пень. Тот самый. Внутри всё сжалось. Он остановился. Рядом, подле мёртвого пня, земля была чуть взрыхлена, всё ещё хранила следы той давней сцены. Он знал это место. Слишком хорошо. Воспоминание вспыхнуло, как удар хлыста. Он был тогда ещё щенком. Молча дрожал под дождём, в звериной форме, съёжившись в комке белого меха. Маленький волчонок среди высоких фигур, что окружили его. Один из братьев держал его за шею, прижимая к земле, второй вбивал клыки в спину, разрывая плоть. Но хуже всего был отец — тот, кто не бил сразу, а смотрел и ждал. А потом мучал. Снова. И снова. Семья — это всегда поддержка и любовь, говорят. Но для Сикариуса это совсем другое. Семья — это те, кто ломают тебя с детства, кто учат выживать среди боли и страха. Это те, кто не протянут руку, а разорвут на части, если ты осмелишься быть слабым. Белоснежный волчонок взвыл тогда, жалобно, хрипло, по-щенячьи. Но никому не было дела. А потом взгляд гетерохромных глаз зацепился за него. Того, кто стоял чуть в стороне. Высокий, чёрный волк с неестественно алыми глазами. Подросток. Тихий. Неподвижный. Не похожий ни на кого из их стаи. Ни единого звука. Лишь следил. И тогда Рэм — чёрный, с пронзительными голубыми глазами, их «идеальный» отец, который всегда рядом, чтобы напомнить своим детям, что любовь приходит через боль и страх, обратил на это внимание. Грозно шагнул вперёд и, глухо зарычав, повернул голову в сторону стоящего в стороне зверя, чьё тело — ночь, а глаза — багровое предвестие. Каждый понимал. Это был приказ. Присоединяйся. Делай, как все. Тот в ответ не шелохнулся. Его взгляд пусть и горел расплавлеными рубинами, но был холоднее, чем ночной воздух. Ни согласия. Ни отказа. Только ледяная пустота. Это было откровенное пренебрежение приказом, демонстративный вызов власти. Мгновение, и Рэм, ошеломлённый такой дерзостью, метнулся на него сам. Сорвался, будто давно ждал этого. Остальные, как по команде, навалились, в этот раз уже на того, кто посмел пойти против их вожака. Когти. Клыки. Оскал. Тишина сломалась. Все на одного. Всё смешалось — вопли, рычание, удары тел. Красные глаза второго волка подростка не выражали ни страха, ни гнева, только пустоту. И это пустое, безразличное присутствие заставляло напавших выходить из себя ещё сильнее. Сикариус с трудом держал глаза открытыми, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть. Его бок и шея кровоточили, дыхание сбивалось от боли, но взгляд всё ещё был прикован к сцене, где стая, волки, один за другим, метнулась к чёрному волку, окружают его и калечат, как пару минут назад окружали его самого. Затем разноцветные глаза мелькнули к другому образу. Склонившаяся на вершине холма фигура. Тонкая, серая. Его сестра. Не закричала. Не встала между ним и отцом. Она смотрела. Всего лишь смотрела. Как волки ломают его, как щенка. Как будто он был чем-то меньше, чем брат. Чем-то ненужным. Он поклялся тогда — отомстить. Каждому, кто был частью этой стаи. Даже тем, кто стоял в стороне. Даже тем, кто притворялся, что ничего не видел. Всё погасло. Тьма. Он очнулся ночью, один, всё ещё в облике зверя, среди луж и корней. Полз, хромая, только инстинкт вытаскивал его из мрака. Сейчас он снова стоял здесь, человек, а внутри всё ещё скалился тот маленький волк, изломанный и забытый. Провёл рукой по земле — здесь лежала его слабость. Здесь родилась его ярость. Выпрямился. Он больше не был тем щенком. Но боль... она не ушла. Просто пряталась. Глубже. Впереди лес расступался, открывая мрак густой чащи. Оборотень не знал, зачем пришёл сюда. Может, чтобы вспомнить. Может, чтобы забыть. Он ещё не знал, что впереди его ждёт встреча. И что именно этот лес, что однажды стал его могилой, теперь станет местом новой точки — чьей-то судьбы. И его собственной. Сикариус двинулся дальше, не спеша, и каждый шаг отдавался эхом внутри него, среди теней прошлого, ещё не угасших. Он знал, что не один. Этот лес всегда дышал чужими следами. Но сейчас это было иначе. Ветер донёс лёгкий запах. Тёплый, тревожный. Слишком чистый для этих мест. Лисий. И... девичий. Он замер, прислушиваясь. Сквозь кусты, слабо скрываясь, двигалась она. Рыжая, как осенний огонь, неуклюже ступающая по сухим листьям, будто никогда не училась быть тихой. Слишком яркая для этого мрака, слишком наивная. Он не пошевелился и не выдал себя. Просто наблюдал, как она крадётся вперёд, стараясь быть незаметной, и каждый её шаг только подчёркивал, насколько она чужая в этом лесу. Сама природа отталкивала её — но не трогала. Он сжал челюсть. Лиса. Та самая. Рыжая. Слишком знакомая. Она даже не знала, как близко к нему подошла. Да, он видел её раньше. Маленькую. Рыжую. С глазами, в которых не было ни капли крови его обидчиков, словно кто-то дал ей шанс родиться другой. На другом берегу. Тогда ещё слишком далеко. Не достать. Только наблюдать. Но он знал. Почувствовал это нутром, той сломанной частью себя, что распознавала кровь. В ней текла не чужая кровь. Он не ошибся. Он тогда стоял на холме, не решаясь подойти ближе. Был грязен, ранен, голоден. И раздавлен воспоминаниями. Сейчас он затаился, слившись с тенью кривого ствола, сам стал частью леса. Не издавал звуков, только тишина, гулкая и напряжённая, как перед бурей. Перед ним рыжая глупышка, маленький безобидный комочек, путающийся в своих же следах. Он смотрел на неё, не моргая, вцепившись взглядом, как если бы разгадывал загадку. Неужели… она действительно из той семьи? Такая… невинная. Слишком чуждая всему, что он знал. Ни страха, ни следов боли на лице. Ни единого рубца, ни затаённого взгляда, что выдает тех, кто выжил в аду. Она была чистым листом. Неприемлемо чистым. Что-то внутри резко кольнуло. Она пришла сюда. Сама. Без сопровождения, с которым тот видел её раньше. Без страха. На эту территорию. На его прошлое. Какой смелости или глупости стоило это появление? Её никто не бил. Никто не рвал. Никто не ломал ей кости за малейшую провинность. Она росла… без страха. Как это возможно? И эта мысль… она разозлила его. Согрела злость, что давно угасла под слоем равнодушия. Почему она не страдала, как он? Почему её щенячья наивность позволила ей дожить до этих лет? Его зрачки сузились от враждебности. Может, стоит преподать ей урок. Показать, что бывает за беспечность. Или просто… стереть. Чтобы восстановить справедливость. Как и хотел. Даже когда он вышел из тени, ни шагом, ни шорохом не выдав себя, лиса не отпрянула. Она заметила его, и всё равно подошла. Неуверенно, но без страха. Без тени ужаса в глазах. Просто смотрела… с интересом. Глупо. Наивно. Как будто перед ней не хищник, а забытый кем-то силуэт в лесу. Он смотрел в ответ, холодно, тяжело, взглядом вымерял её ценность. Не в граммах, не в силе. В боли. Сколько боли она может выдержать, чтобы хоть как-то уравновесить чашу весов. Сикариус не колебался. В одно движение, он пересёк расстояние и грубо сжал её в охапке. Тепло её тела врезалось в его грудь, но он не чувствовал ничего, кроме тёмного кипящего желания сломать, как ломали его. Хруст костей, сдавленный вскрик. Вот чего он жаждал. И вот реальность. Она не обрушилась внезапно, не взорвала череп вспышкой, а просочилась, как дождь сквозь треснувшую крышу. Сикариус моргнул. Тишина. Его пальцы всё ещё сжимали мягкое тело, слишком хрупкое, слишком тёплое. Он сидел на кровати, всё так же прижимал её к себе, как в том лесу… только теперь не для того, чтобы разорвать. Её дыхание щекотало его шею. Она не вырывалась. Не плакала. Просто прижималась, доверяла. Или не понимала. Или… верила, что он не причинит вреда. А он? Он смотрел в пол, пока его сердце гремело ударами прошлого. Всё ещё хотелось вцепиться, вырвать, мстить. Но руки дрожали. Не от ярости, а от того, что не мог. Он не смог убить её. Не так, как планировал. Не так, как предвкушал, представляя, как её хрупкое тело содрогнётся от боли, как в глазах вспыхнет страх — тот самый, что когда-то жил в нём самом. Но всё пошло не по плану. Эта лиса, нежная, теплая, слишком доверчивая пробилась сквозь его броню. Не сломала её, нет… просто нашла трещину и проникла внутрь. Нашла путь к его сердцу, заколдовала его взглядом, прикосновением, тишиной. И всё же он не стал мягким. Он не убил её, но и не пощадил. Разрушал её иначе. Не лезвием когтей, а словом, молчанием, безумием, холодом. День за днём. Терзал её, как терзали когда-то его. Ещё и этот незнакомец, который появился из темноты прошлого, словно тень, забытая, но никуда не ушедшая. Сикариус помнил его глаза… красные, холодные, отполированные самой болью. Волосы чёрные, густые, как ночное небо перед бурей. Он вспомнил, как тот стоял тогда в стороне, чуть в тени, не вмешиваясь. Не спасая. Не защищая. Но и не участвуя. Как бросил вызов самому Рэму, ослушался приказа. Лишь смотрел. Ни капли ужаса. Только холодное, изучающее молчание. Этот волк был тогда ещё подростком. Чересчур спокойным, пугающе взрослым. Словно видел слишком многое. Теперь он снова здесь. Существо, не принадлежащее ни миру волков, ни миру людей. И это пугало. Не за себя. Он давно перестал бояться боли. Он боялся за неё. Эта рыжая, наивная лиса, что однажды шагнула в чащу и пришла к нему самому, к чудовищу, не дрогнув, — могла шагнуть и к нему. К этому призраку с глазами багровой бездны. Он знал её тягу к неизведанному, к добру, даже когда в нём не было ни капли добра. Знал, как легко она могла потянуться к тому, кто просто посмотрит на неё иначе. Кто скажет мягко, кто не рявкнет, не укусит. А что, если она потянется к нему? А что, если уйдёт так же, как однажды пришла? Он смотрел в пустоту, но видел её. Видел, как она подходит. Видел, как тот склоняется к ней, не торопясь. И у него внутри всё скручивалось в узел — не от ревности. Нет. От страха. Оттого, что больше не будет ни рыжих волос на подушке, ни тихих шагов за дверью, ни её смеха, столь неподходящего для этого дома. Эмир. Старший брат. Тот, кого он почти не знал, хоть и делил с ним кровь. Всегда в стороне, всегда будто вне общей стаи. Молчаливый, с непроницаемым взглядом, он не подчинялся отцу, но и не помогал. Не вмешивался. Просто наблюдал, словно всё происходящее — всего лишь игра, результат которой его не касался. Ни жестокий, ни добрый. Он действовал по какому-то одному ему понятному принципу, вечно отстранённый, со взглядом, в котором плескалась пустота. Он не подчинялся, не сопротивлялся, просто наблюдал. Даже тогда, когда Сикариуса вгрызали в землю, он стоял в стороне — неподвижный силуэт с алыми глазами. Теперь он снова явился. Но с какой целью? Что ему нужно? Что за планы роятся в его голове, такой холодной, непостижимой? Как уберечь Рэмми от него? Если этот человек, в чьих венах течёт та же кровь, всегда был и остаётся непредсказуемым — как буря в безветренную ночь. — Кира?.. — раздалось вдруг совсем рядом, тихо, как шёпот ветра. Голос прозвучал робко, но с теплотой, звенящий колокольчик в холодной тишине. Он вздрогнул, вырванный из клубка мрачных мыслей, из бездны образов, в которых тонул. Глаза его медленно опустились и встретились с её взглядом. Таким чистым, невинным. Малышка смотрела на него, чуть склонив голову набок, пыталась понять, что происходит внутри него. Сикариус не сказал ни слова. Он просто резко, судорожно прижал девочку к себе. Боялся, что она исчезнет, если тот будет медлить. Его пальцы зарылись в рыжую копну её волос, тёплых, пушистых, пахнущих хвоей, лесной природной и чем-то бесконечно родным. Он вдохнул её запах глубоко, медленно, до боли в груди. Держал её крепко, прижимая, как нечто бесценное, как единственное, что осталось в этом мире, чтобы верить. В её теле текла та же кровь, что и в его венах. Одна семья. Один корень. И всё же она была иной. Совсем иной. Не изломанная. Не испачканная. Не похожая. В ней не было жестокости, что кипела в нём. Не было злобы, с которой он рос. Ни капли той ненависти, что отравляла его каждый день. Она была теплом. Мягкостью. Доверчивостью, которую он не заслуживал. Она любила просто так. Не за страх, не за силу. Просто потому что её сердце было таким. Как могла такая, как она, родиться из той самой крови, что однажды чуть не сгубила его? Он прижимал её к себе и чувствовал, что если отпустит, то развалится. Потому что именно в этой девочке была его последняя надежда. Единственная. Она снова подняла голову, всматриваясь в его лицо, и вдруг тихонько хихикнула, искренне, по-детски, будто всё зло мира вдруг растаяло. Щёки у неё всё ещё были влажными от слёз, но она уже улыбалась. Так, как может улыбаться только тот, кто чувствует себя в безопасности. Кто рядом с самым важным. — Тепло, — прошептала она, зарываясь носом в его грудь и с довольным урчанием прижимаясь крепче. И он чувствовал это. Её искренность, чистую, неиспорченную, будто сама душа лисы выбралась наружу. В ней не было страха, ни капли лжи. Только любовь. Простая и пронзительная. Такая, которую он никогда не знал. Которой никогда не ждал. И это пугало. Больше, чем враги, больше, чем прошлое. Потому что он не знал, как с этим жить. Не знал, как не разрушить то, что стало для него смыслом.