Глава 15.

Сикариус отпустил её так резко, что девочка почти упала на пол, но вовремя удержалась за край кровати. Его руки, ещё минуту назад вцепившиеся в её тело, теперь лежали безвольно на простынях. Он сделал глубокий вдох и медленно опустился спиной на подушки, уставившись в потолок потухшим взглядом. Взгляд, устремлённый в потолок, был пугающе пустым, глаза больше не искали ответа, не искали смысла. Сердце всё ещё барабанило в груди, но на лице не было ни тени решимости, ни огня, только обрушившаяся пустота, поглотившая всё. Хотелось раствориться, исчезнуть, вырваться из самого себя, чтобы не чувствовать ничего. Никаких переживаний, ни разочарования, ни этой безысходности, которая заполнила его внутренний мир. Просто прекратить существовать, и исчезнуть так, чтобы не оставить следа. Рэмми тихо приподнялась. Её взгляд был прикован к его лицу, пытаясь уловить хотя бы малейший признак жизни в его глазах. Несколько секунд она просто наблюдала за ним, пытаясь расшифровать загадку его состояния, понять, не скрывается ли за этим молчанием опасность. Но он оставался неподвижным, ни единого движения, ни намёка на реакцию. — Кира… — осторожно позвала она ласковым голосом. — Может… тебе воды?.. Или что-то принести?.. Её слова повисли в воздухе, растворившись в молчании, которое становилось всё более гнетущим. Только слабый скрип пружин под его телом, когда он ещё глубже вдавился в матрас, напоминал, что он всё-таки здесь, живой, хотя и исчезнувший в своём собственном мире. — Ты ничего не хочешь?.. — она подползла ближе, всё ещё не решаясь коснуться. — Может, ты голоден? Или… тебе холодно?.. Никакой реакции. Он не поворачивал головы, не менял позу, словно её присутствие не имело значения. Был здесь, но в то же время далеко, и не существовал для неё. Его взгляд был пустым, затмённым, поглощённым каким-то мраком, в котором её не было. Где-то глубоко внутри, где-то в самой девичьей душе, поднималась безмолвная волна паники, и всё большее непонимание, как ей поступить. — Скажи хоть что-нибудь… — голос прозвучал тише, — я не понимаю… я не знаю, что мне делать… Ответа не было. Её возлюбленный продолжал лежать, его тело тяжело вдавливалось в матрас, а глаза смотрели в потолок, будто надеясь, что он обрушится на него, поглотит, покончит с этой мучительной тишиной. Рэмми не могла оторвать взгляд от его лица, наблюдая, как черты потускнели, как тот огонь, который когда-то горел в его глазах, исчез, оставив лишь серую тень, как пепел на холодном мраморе. Он был чужд и далёк, и явно не тот человек, которого она знала. Его губы были сухими, потрескавшимися, а дыхание тяжёлым. Она не могла больше смотреть на это, но не могла и уйти. Так и оставалась рядом, неподвижная, не в силах найти ни одной правильной мысли, ни одного правильного слова. Наконец, девушка встала. Очень медленно, совсем тихо, словно всё вокруг было на грани разрушения, и одно неосторожное движение могло пробудить ужас. Она боялась нарушить этот робкий баланс. Боялась, что даже её дыхание окажется слишком громким. Дверь захлопнулась за ней без звука. Он даже не шевельнулся. Даже злобного упрёка не было. Только тишина. Пустота. Отсутствие чего-то, что можно было бы назвать жизнью. Через несколько минут Рэмми вернулась. В дрожащих руках была банка газировки. Она подошла к нему, опустив взгляд, как будто это могло скрыть её неуверенность. Открыла крышку. Тихо протянула ему банку, но не поднимала глаза. Ожидание вновь растянулось между ними. Сикариус чуть повернул голову. Его глаза, два таких разных цвета, впервые за долгое время медленно, сфокусировались на ней. Затем на банке. Он молчал, пытался осознать, что именно она держит, зачем она это принесла. Потом медленно потянулся, пальцы скользнули по её ладони, принимая холодный металл. Он приподнялся, опершись на локти, сделал один глоток. Жидкость прошла по горлу, и он вдруг ощутил, насколько пересохло всё внутри. Сделал ещё один, уже чуть глубже. Потом поставил банку на тумбочку рядом, откинувшись назад. Рыжая медленно опустилась рядом с ним на кровать, сначала легла на бок, наблюдая за ним, за тем, как поднимается и опускается его грудь. Затем скользнула ближе, тёплыми ладонями обняла его, осторожно, как что-то очень хрупкое. Голова легла ему на грудь, прямо туда, где билось его сердце. Она вдохнула его запах, всё тот же родной, тревожный, немного звериный. Её ресницы дрогнули, а пальцы чуть крепче сжали край его футболки. Любовь в ней не угасла, несмотря ни на что. Ни на его срывы, ни на крики, ни на жестокость. Её сердце всё ещё билось в унисон с его, желая быть рядом, даже когда он отталкивал. Даже когда был пугающим и отстранённым. Для неё он был домом. Сломанным, опасным, колючим, но домом. Там, внутри него, за всеми слоями боли, агрессии и апатии, жила часть, которую она знала. Тот оборотень, что мог нежно тронуть её за ушко, что знал, как успокоить, как дышать рядом, чтобы ей стало легче. Лиса жадно ловила каждую секунду этой близости. Она не знала, как долго это продлится. Но сейчас он позволил ей быть рядом. И этого было достаточно. Сикариус пошевелился медленно, словно очнувшись из тяжелого сна, и спустя несколько секунд повернулся к ней боком. Его рука неуверенно легла на её талию, затем вторая на спину. И вот уже он заключил её в свои объятия, сжал крепко, пытаясь найти в ней спасение от того, что творилось в голове. Никаких слов. Только дыхание — его, горячее, глубокое, чуть сбивчивое, уткнувшееся ей в макушку. Мужские пальцы забыв свою силу, теперь были мягкими, бережными, касаясь её кожи через тонкую ткань. Девочка замерла в этих объятиях, боясь пошевелиться. Она чувствовала, как его сердце билось рядом с её, и как он чуть-чуть сильнее притянул её к себе. Он не просил прощения. Не шептал ничего. Но в этом движении, в этих объятиях было больше боли, чем в тысячах слов. И она поняла, что он нуждался в ней. Сейчас, в этот миг, больше, чем когда-либо. Они пролежали так больше часа. В тишине, лишь с приглушённым тиканьем старых часов в комнате и неспешным дыханием. Сначала тяжёлым, неровным, а потом всё спокойнее. Тепло её тела, мягкость прикосновений, небольшое движение её пальцев на его груди медленно, но верно вытягивали из него отраву. Он не спал. Просто смотрел в одну точку, искал в ней смысл жизни. Рэмми не смела пошевелиться. Всё это время она чувствовала, что держит в объятиях порвавшуюся звериную душу, которую можно напугать даже вдохом. Но он не вырывался. Не грубил. И даже прижимался ближе. Но затем в нём что-то дрогнуло. Оборотень сделал вдох, глубокий, как перед боем, с явным усилием отпустил её и медленно сел. Его лицо вновь стало угрюмым, сжатым. Челюсть напряглась, а гетерохромные глаза потускнели и сузились. Он потянулся к креслу за одеждой, и начал молча одеваться, натягивая на себя мрачные, тяжёлые вещи, видимо собирая ту самую броню, за которой снова прятал свои чувства. Девушка приподнялась, села, прижавшись коленками к груди. Лисий хвост плавно обвился вокруг неё, мягкий и тёплый. — Куда ты?.. — раздался её вопрос сзади, робко, испуганно. Этот голос вернул его на землю, и он сжал пальцы до хруста. Куда?.. Сам не знал. Просто… прочь. Подальше от собственных мыслей. От образа того, кого он почти выбросил из окна. От собственного отражения, которое так и не решился бы увидеть в зеркале. Но стоило на секунду представить, что она останется одна… …как сердцебиение участилось. Потому что он знал. Слишком хорошо знал его. Того, кто ходит по теням, словно смерть в облике человека. Того, чьи глаза прожигают насквозь, чьи слова звучат, как приговор. Он мог появиться внезапно, без предупреждения. Мог увести. А самое страшное — мог увлечь. И Сикариус не смог бы помешать. Не потому, что слаб… а потому, что против подобного существа мало что значили когти и зубы. «Если я уйду — он вернётся. Если я оставлю её — он заберёт. Если я потеряю её… …я не переживу.» Он посмотрел на неё. Маленькую, хрупкую, с трепещущими ресницами и взглядом, в котором было больше любви, чем он заслуживал. Сердце от этого сжалось до боли. — Ты идёшь со мной, — утвердил он низко, прежде чем успел обдумать это решение. И встал, поправляя одежду, добавил, не оборачиваясь. – Теперь ни шагу лишнего без меня. Эти слова ударили в неё, как разрешение дышать снова. Лисичка смотрела на него, не веря. Где-то глубоко внутри поднималась волна. Лёгкая, тёплая, солнечная, и разбивалась о берега разума, забитого страхами. Он не отталкивает. Не закрывает за собой дверь. Не бросает её в темноте. Он… берёт её с собой. И пусть голос его был холоден, движения резки, как у зверя, ещё не пришедшего в себя, она всё равно чувствовала, что он боится потерять её. Не скажет. Никогда не признается. Но эта жесткость не защита от неё. А щит от мира, который он не может контролировать. От него, того, кого Рэмми тоже боялась, даже если до конца не понимала, почему. Она вскочила с постели, босыми ногами ступая по полу, спешила, потому что боялась, что если потянется слишком медленно, тот передумает. Сердце стучало, вырвалось из клетки, и теперь не знало, куда бежать, в объятия или слёзы. — Правда?.. — её голос дрожал от волнения, а лицо расплылось в тёплой радости. — Мне можно пойти с тобой? Рыжеволосая подошла ближе, не веря, что это происходит, и встала у него за спиной. Потянулась, легко коснувшись его плеч, пытаясь убедиться, что он настоящий. Что он здесь. С ней. Её губы в тот час тронула легчайшая улыбка, такая искренняя. — Спасибо, — прошептала она, не отводя взгляда. — Я тебя люблю. В её глазах был свет. Слабый, но живой. Именно тот, которого он боялся потерять. И, словно пушинка, она отступила назад, не в силах сдержать мягкую, тёплую радость внутри. В её движениях появилась лёгкость, которой давно не было, чары его слов вернули ей способность быть собой, хоть на чуть-чуть. Рэмми молча подошла к шкафу и, приоткрыв дверцу, достала аккуратно сложенное платье, нежно-розовое, как лепестки утренней сакуры, украшенное кружевом и маленькими атласными бантиками. Мягкие волны ткани струились в её руках. Наряд был совсем неуместным для их сурового мира, но та держалась за такие вещи, как за надежду. Сбросив с себя свою одежду, она неторопливо облачилась в платье, ловя взгляд Сикариуса в отражении зеркала. Он молчал, но его глаза на секунду задержались, то ли удивлённые, то ли загипнотизированные контрастом её невинного вида и мрака, что всё ещё витал в воздухе после прошедших часов. На ноги девушка надела белые чулки, чуть приспущенные, и аккуратные белые туфли на ремешке. Волосы, спутанные с утра, собрала в два низких хвостика с тонкими лентами. В итоге её образ походил на куклу из старой коробки, бережно отреставрированной кем-то, кто всё ещё помнил, как её любить. Подойдя к возлюбленному, она остановилась, склонив голову и чуть приподняв подол платья, невольно пытаясь показать, что готова. Готова быть рядом. Готова не отпускать. И пусть в её образе было что-то слишком хрупкое для их реальности, именно эта хрупкость и делала его сильнее. Сикариус замер на месте, несколько секунд просто наблюдая за ней, осознавая, насколько неуместно она смотрится в этом мире, как порванная страница из сказки, случайно затесавшаяся в кровавую хронику. И всё же… он двинулся к ней, без резких движений, медленно, но с внутренним напряжением, и по виду можно было сказать, что его влекло нечто большее, чем просто желание. Он подошёл близко, его высокая фигура нависла над ней, угрюмый силуэт, чуждый розовым лентам и милым туфелькам, но именно с ним она чувствовала себя в безопасности. Его руки обвили её талию, притягивая к себе. Объятие было сильным, но не болезненным, он держал не просто её тело, а то немногое, что ещё удерживало его самого от падения в бездну. Оборотень наклонился, взгляд скользнул по её глазам, остановился на губах. А потом он поцеловал её. Не мягко, а так, как целуют тех, кого боятся потерять. В этом поцелуе было и отчаяние, и угроза, и болезненная нужда. Его руки прошлись по её спине, скользнули по шёлковистой ткани платья, ощутив под пальцами тонкость её тела — ломкую, невесомую. Он оторвался лишь на мгновение, тяжело дыша, лбом касаясь её. — Не отпускай меня, — выдохнул совсем тихо, видимо сам не веря в то, что сказал. Рэмми, тихая и растерянная, осталась стоять в его объятиях, ощущая, как бьётся его сердце — неровно, яростно, как у зверя, что нашёл последнюю ниточку к спасению. Затем тот медленно ослабил объятие, нехотя отпуская не её, а ту редкую иллюзию спокойствия, что она ему дарила. Его ладони ещё на секунду задержались на её талии, прежде чем он окончательно отстранился и кивнул в сторону выхода, хмурый, но собранный. — Пошли. Лиса послушно кивнула, чуть поправив подол своего платья. Она казалась почти сказочной на фоне тусклого света коридоров и грубых стен, но держалась близко к нему, потому что боялась, что мир попытается вырвать её из его рук. Они пересекали длинный коридор, когда мимо них, почти вихрем, пронёсся Мэрлин. Широкий шаг, глаза устремлены вперёд, словно за ним кто-то гнался, или он сам бежал от своих мыслей. На мгновение взгляд карих глаз зацепился за них, а точнее, за Рэмми. На его лице скользнула короткая, но острая тень, то ли беспокойства, то ли чего-то более личного. Но он тут же отвернулся, не остановившись ни на секунду, и скрылся за углом. Сикариус фыркнул, глядя ему вслед. — Кто хвост прищемил… — пробормотал он, не скрывая усмешки. — Куда это он несётся, как будто мир рушится без него? И перевёл взгляд на рядом идущую девочку, хмыкнув. — Хоть бы поздоровался. Сказано было негромко, в пустоту, но с той тяжёлой тенью в голосе, которая не давала забыть, что даже в шутке этот оборотень всегда оставался опасным. Рыжая лишь равнодушно пожала плечами и ничего не ответила словами, потому что ей действительно было всё равно. Впервые за долгое время в ней царила тишина и спокойствие. Мэрлин… имя, не вызывающее сейчас ни боли, ни страха, ни сожаления. Сейчас она шла рядом с тем, кто был её смыслом, её сердцем. С тем, кому могла подчиниться, довериться, спрятаться. Каждый шаг рядом с этим любимым волком был шагом в сторону от одиночества. Его рука, случайно касающаяся её спины, как броня. Его взгляд суровый, но всё же её. Он выбрал её. Оставил при себе. И забрал с собой. Она смотрела на него снизу вверх, украдкой, с тихой, светлой привязанностью. В груди разливалось тепло, как тонкая розовая лента обвила бы сердце, напоминая, что девочка не одна. Мир, столь жестокий и хищный, вдруг стал крошечным и незначительным, пока он рядом. Всё остальное не имело значения. Только он. Сикариус на секунду задержался перед дверью ванной, глянув на лисичку со знакомым молчаливым взглядом, в котором не просил, он просто ожидал, что она поймёт. И она поняла. Молча кивнув, осталась в коридоре, у двери, пока он зашёл внутрь. Ванная наполнилась звуками воды. Тот подставил лицо под ледяную струю из крана, давая ей стечь по скулам, умываясь резкими, нетерпеливыми движениями. Холод бодрил, возвращал контроль. В зеркале отразилось знакомое лицо, бледное, с мокрыми прядями, застывшее в угрюмой тени. Он провёл рукой по нему, стряхивая капли, и глубоко вдохнул, готовясь к предстоящему дню. Когда вышел обратно в коридор, Рэмми ждала, выпрямив спину. Знала, что сейчас надо быть особенно послушной. Он просто молча взял её за руку и направился к выходу. Его ладонь была тёплой, сильной, такой родной. Дверь хлопнула за их спинами, и их окутал лёгкий летний ветер. Солнце пробивалось сквозь мягкие облака, касаясь лица теплом. В воздухе пахло травой, чем-то свежим и тихим. Они вышли за калитку, и скрип металлической створки закрыл за ними остатки дома, людей, шума. Мир остался позади, как пыльная книга, захлопнутая тяжелой рукой. Тёплый воздух обволакивал тело мягкой, тёплой пеленой, а солнце щедро проливало свои лучи сквозь листву. Каждая птичья трель, каждый шелест травы — всё дышало жизнью, но именно в этом буйстве волк ощущал угрозу. В слишком ярком небе, в слишком чистом воздухе, в любой паре глаз, что могла случайно заметить её. Он шагал вперёд, уверенно, чуть напряжённо, то и дело бросая взгляды по сторонам. За его спиной раздавались лёгкие шаги — его преданная лисичка не отставала. И тот первым ступил на узкую тропинку, укрытую мягким ковром лепестков, опавших с цветущих деревьев. Его спина была выпрямлена, взгляд сосредоточен. Никакой спонтанности, всё было инстинктом. Желанием спрятать её, увести как можно дальше в укромное место, пока чужие глаза не пронзили его собственность ядовитым интересом. Дальше свернул с тропы, вглубь чащи, туда, где деревья сплетались в кронах, не давая солнцу проникнуть сквозь листву. Воздух здесь был прохладнее, пах мхом, сырой землёй и хвоей. Где-то высоко пели птицы, и их голоса отдавались эхом, хрупким, как тонкое стекло, в контрасте с его тяжёлым, молчаливым присутствием. Рыжеволосая шла чуть позади, запрокинув голову и ловя взглядами золотые нити света, что прорывались между ветвями. Они рисовали узоры на её лице, мягко освещая его, словно лес сам ласкал её. Но она не смотрела по сторонам. Её взгляд был на нём. На его сильной спине, на резком силуэте, на том, как он умел идти сквозь заросли, не теряя скорости и не делая ни одного лишнего движения. Он был частью этого леса, он принадлежал ему. И вместе с ним теперь принадлежала и она. Парень остановился внезапно, и она чуть не врезалась в него. Оглянулся через плечо, глаза разные, один цвета замёрзшей реки, другой молодой травы. В них отражалась напряжённая сосредоточенность, но где-то в глубине теплилось нечто большее. Потребность. Страх. Желание. Его крепкая рука скользнула и обняла девушку за плечи, как невидимые путы, что заявляли всему миру, что та неотделима от него. Тут всё было спокойно. Но внутри… внутри что-то ворочалось. Мысли сжимались в комок. Он снова видел её в чужих руках. В руках того демона с горящими глазами и вечно спокойным голосом. Того, кто всегда был рядом, незаметный, но пронизывающий. Нет. Он не позволит. Больше не позволит никому прикоснуться к ней, посмотреть на неё, вдохнуть её запах. Она его. До самого конца. Сикариус повернулся, взгляд упал на рыжеволосую. Она стояла среди мягкого света, как ангел, спустившийся в его ад. Её платье цвета нежного клубничного мороженого ловило блики, развеваясь на утреннем ветру. Она улыбалась. Мягко, по-детски. В её взгляде та самая безоговорочная радость. Не от леса, не от погоды. От него. От этой возможности быть с ним рядом. Вдруг где-то сбоку, в глубине густых кустов, что-то зашелестело. Звук был лёгким, но отчётливым, вырвавшись из лесной симфонии, как случайный фальшивый аккорд. Рэмми инстинктивно повернула голову в ту сторону. В её взгляде не было испуга, скорее живое и наивное любопытство. Ведь рядом с ней был он — её волк, её скала, её защита. Чего бояться, когда его тепло ощущается в каждом прикосновении, в каждой тени, что падает от его плеч? Оборотень в тот же миг напрягся. Его рука без слов легла плотнее на её плечо, крепко, властно, как клеймо принадлежности. Он прижал её ближе, заставляя прижаться боком к себе, закрывая собой обзор и в то же время защищая. Гетерохромные глаза хищно сузились, в них мелькнул тот самый блеск, первобытный, настороженный. Секунды тянулись вязко. Из-за густых ветвей, толкнув шуршащие листья, вдруг вынырнула фигура, и сразу же одновременно с этим послышался знакомый, весёлый голос. — Фух… Еле успел... Лиса вздрогнула от неожиданности, но её возлюбленный не разжал рук, продолжая стоять, как охраняющий зверь. Только когда белоснежные ушки и знакомая смуглая морда показались из кустов, он слегка ослабил хватку. Из зелёной тени, тяжело дыша и отряхивая с себя мелкие листочки, вышел Орео. Его глаза светились, словно тот пробежал пол-леса, чтобы догнать их. — Где шлялся? — угрюмо бросил оборотень, не двигаясь с места. Младший парень, слегка наклонившись, оперся на колени, переводя дыхание. А затем, отряхивая листья с плеч и ушей, замялся. Его взгляд скользнул в сторону, в надежде найти спасение где-то в зарослях. — Я... поблизости был, — пробормотал он, почесав затылок. — Просто... обход делал, вот. Убедиться, что всё спокойно.… И расправился, устало выпрямляясь, глянул на Рэмми, приветливо помахав рукой. — Доброе утро, госпожа, — добавил с мягкой полуулыбкой, не без уважения. Рэмми улыбнулась в ответ, но даже не пыталась отдалиться от Сикариуса, напротив, прижалась ещё крепче, напоминая всем, кому она принадлежит. Орео, чуть поерзав, приподнял подбородок и посмотрел на своего хозяина с упрямством, которого в нём было обычно меньше. — Пойду с вами. Так спокойнее будет… и для вас, и для меня. Всё равно должен охранять. Девушка тут же улыбнулась, её взгляд подобрел, а внутри отозвалось лёгкое, искреннее тепло. Она привыкла к этому парню, к его нескладной заботе, к этой искренности, в которой не было ни капли скрытых намерений. Её радость была тихой, но настоящей, и теперь, когда рядом шёл не только её любимый, но и верный друг, она ощущала себя почти… в безопасности. Сикариус не стал ни фыркать, ни спорить. Лишь бросил на него долгий взгляд, полный молчаливого анализа, и кивнул. Трое направились дальше, углубляясь в тень леса. Рядом шелестела трава, трещали где-то далеко стрекозы, а под ногами мягко пружинила земля, прогретая летним солнцем. Лисичка шла между ними, между двумя частичками своего мира, своими опорами. По правую руку Сикариус — её сила, её вспыльчивый, но такой любимый волк. По левую — Орео, такой живой, добрый и прямой, с которым всегда было легко дышать. И она в середине. Между ними. В идеальном балансе. Лето наполняло воздух теплом, трогало её кожу, играло с локонами. С каждым шагом по тропинке среди высоких трав она ощущала, что сердце успокаивается. Ни голосов, ни чужих взглядов, ни страха, только лес, шелест листьев и два родных силуэта по бокам. Её губы дрогнули в лёгкой улыбке. Она не чувствовала себя пленницей, не чувствовала себя чужой или забытой. Сейчас она была той, кого берегут. Кого любят. Кого не отдадут. Рыжая шла между двумя самыми родными ей существами, и чувствовала себя защищённой, словно в детской сказке, где звери не кусают, а обнимают. На мгновение та подняла взгляд вверх, на крон деревьев, сквозь которые пробивались золотые лучи солнца, было достаточно, чтобы воспоминания нахлынули сами собой. — Я… — прошептала она, улыбнувшись себе под нос. — Когда-то жила в лесу, очень похожем на этот. Всё было тихо… спокойно... Ещё до того, как ты увёл меня с собой, Ки… Сикариус тут же замедлил шаг. Его плечи чуть дёрнулись, как от удара. Мышцы напряглись под кофтой, а гетерохромные глаза метнулись в сторону, не глядя на неё. — Молчи, — выдохнул он глухо. — Пряталась там от мира, как дикая зверушка. Лиса неловко прикусила губу, чувствуя, как её слова стали иголками в его сердце. Она не хотела задеть. Не хотела, чтобы он снова замкнулся. — Я не… — она коснулась его руки. — Я просто вспомнила. Я тогда не знала, что можно… что может быть иначе. Он не ответил. Лишь крепче сжал её пальцы, не давая отстраниться. В глазах мелькнула знакомая боль, ревность, страх и то невыносимое чувство, когда кто-то упоминает время, в котором тебя не было рядом. — Теперь ты знаешь. Теперь ты со мной, — тихо подметил он, окончательно поставив точку в этой теме. Орео шел чуть впереди, но не мешал. Он слышал. Он чувствовал. И понимал, что вмешиваться не стоит. Оборотень не сводил с девушки взгляда, его глаза впитывали каждый её шаг, каждое движение руки, каждый кивок головы. Её волосы переливались рыжим золотом на солнце, струились по спине лёгкими волнами, и он чувствовал их запах — мягкий, домашний, с примесью какого-то сладкого шампуня. Он знал. Она не сбежит. Уже не сможет. Рэмми была слишком запутана в их связи, слишком связана этим ядом. Тем, что приносит боль, но одновременно и зависимость. Он видел, как она заглядывает ему в глаза в поисках одобрения. Как замирает, когда он хмурится. Как послушно прижимается к нему, потому что больше не умеет иначе. Он сам сплёл эти цепи. И теперь, наблюдая, как она шагает чуть впереди, оборачиваясь, чтобы удостовериться, что он рядом, он чувствовал мрачное удовлетворение. Не радость. Не тепло. А именно удовлетворение — дикое, инстинктивное. Он мог потерять её однажды. Но теперь нет. Теперь она была внутри него, как заноза, как часть изломанной души, без которой уже не выжить. Тот чуть щурится, наблюдая, как она улыбается Орео. Ничего опасного. Но даже этот взгляд раздражает. Он прибавляет шаг, чтобы вновь оказаться рядом с ней. В пределах касания. В пределах контроля. Казалось бы, тишина, покой, летнее безмятежие, ничто не мешало наслаждаться этой прогулкой. Но в этой тишине что-то слабо фальшивило, будто один из звуков был чужим, неуместным, слишком правильным. Рэмми иногда оборачивалась, не испуганно, скорее машинально. Её звериное чутьё, словно пыталось поймать что-то, чего глазами не увидеть. Не было страха. Но было ощущение… присутствия. Словно кто-то следил за ними. Сикариус тоже чуял это. Он замедлял шаги, иногда резко поворачивал голову. Но никого. Лишь тени между деревьев и тепло её ладони в его. Беловолосый ничего не сказал. Не подал виду. Но пальцы крепче сжали её руку. Он мог прогнать врагов. Победить зверей. Уничтожить любого, кто тронет её. Но не тень из прошлого, что растворялась в листве и дышала с ветром. Нет. Позади никто не стоял. Никого не было. Только солнце, пронзающее ветви. Теперь только неестественно ровный ветер, не шевелящий листву, как должен. Только то, чего не видно, но ощущается. Оборотень сильнее сжал её ладонь, ничего не говоря, но предупреждая одним лишь взглядом, в котором читалось: «Не вздумай уйти. Не вздумай забыть, чья ты». За ними есть что-то, что идёт следом, не издавая ни звука, не оставляя следов. Привидение, не нуждающееся в теле. Оно не было плотью. Оно было навязчивой идеей, древним долгом, чьей-то болезненной связью, от которой невозможно избавиться. Даже тут, в глуши, где не ступала нога человека, даже здесь он не мог быть с ней один. Поблизости был тот, кто был её стражем, даже не рядом. Даже издалека. Солнце ярче пробивалось сквозь листву, когда они вышли на лесную тропу, где деревья расступались, впуская свет. Было тихо. Даже слишком. Тишина сгущалась, пока не пронзилась неожиданным звуком, лёгким шорохом шагов и едва уловимым глухим басом музыки, пробивающимся сквозь чьи-то наушники. Сикариус остановился первым. Его взгляд тут же выхватил фигуру — светловолосая девушка медленно приближалась по тропе, не замечая их, уставившись в экран телефона, тяжело дыша после, видимо, долгой ходьбы. На ней был короткий розовый топ, плиссированная юбка и рюкзак, словно она сбежала из дома и собралась в одиночное путешествие, или просто блуждала без цели. И только она подняла глаза, как тут же остановилась, как вкопанная. Волчьи уши оборотня дрогнули. Он просто смотрел. Внимательно, оценивающе. Как заметивший что-то неожиданное, чужое, сбившее его с настроя, но одновременно… вызывающее интерес. Девушка вытащила один наушник, растерянно оглядывая троицу. Глаза её метнулись от одного к другому, от высокого парня с гетерохромией и звериными ушами, к пушистой рыжей девушке с лисьим хвостом, и затем к смуглому юноше с собачьими чертами. Она отступила на шаг, будто готовилась к бегству. Лицо бледнело. — Что за… — выдохнула она, но договорить не успела. Сикариус сделал шаг вперёд. Не резкий, не угрожающий, но от того ещё более настораживающий. Его глаза сузились, зрачки блеснули диким хищным любопытством, каким-то тёмным, инстинктивным. Он даже слегка склонил голову набок, изучая её запах, повадки, реакцию. — Интересно, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. Рэмми напряглась и тут же посмотрела на своего возлюбленного, на то, как его взгляд буквально прилип к этой блондинке. Холодный, но слишком долгий. Слишком внимательный. Она шагнула ближе, не выпуская его ладони. — Кира, — произнесла она, не осознавая, как в голосе дрогнула нотка ревности. Он не ответил. Просто смотрел. Орео стоял рядом, опустив взгляд, почти не мигая. Но по лицу его было ясно, если хозяин прикажет, он без раздумий выполнит всё, что скажут. Без жалости. Без вопросов. — Вы… кто вы?.. — наконец проговорила незнакомка, голос её дрожал, но не от страха, скорее от потрясения. — Или я сплю?.. Сикариус усмехнулся, медленно, чуть заметно. Его голос прозвучал глухо и тягуче. — Ты не спишь. И после этого сделал шаг. Потом ещё один. Не быстро, но уверенно, спокойно, и с каждым движением воздух сгущался, а взгляд не отпускал девушку ни на секунду. Та, словно загипнотизированная, медленно отступала назад, сжав в кулаке лямку рюкзака. Пахло её страхом, смущением и... чем-то ещё. Слишком живой, слишком открытый запах для хищника, который привык к боязливым взглядам и притворным улыбкам. Рыжеволосая застыла на месте, глаза округлились. Она уже знала этот взгляд парня. Этот тёмный интерес, эти опасные нотки в голосе. То, как он выдыхает через нос, оценивает и смакует запах чужой плоти. Он не просто смотрел, а подчинял взглядом. Внутри всё сжалось. Что-то горячее подступило к горлу, выжигая лёгкие. Она шагнула за ним сначала неуверенно, затем резко, как будто сорвалась с поводка. Не обращая внимания на окружающих, она прошипела зло, по-звериному. И побежала. Рывком, к так называемой сопернице, на инстинктах, как дикая лисица, готовая перегрызть горло за своё. Щёки пылали от гнева, хвост дернулся, а глаза вспыхнули ярким голубым светом. Она была не слабой девочкой в розовом платьице, а хищницей, готовая драться за своё и доказывать, что является лучше. — Убью.. — сорвалось с её губ в глухом рычании, и она метнулась к блондинке. Но прежде чем успела коснуться той, сама оказалась в надёжных, крепких объятиях. Орео. Он вынырнул очень вовремя, и без усилий перехватил её, заключив в сильные, но аккуратные объятия, не давая ей добраться до цели. — Тише, лисёнок... — пробормотал он, мягко, но властно. — Не сомневаюсь в твоих способностях, но не стоит. Он не ушёл. Он просто смотрел. Рыжая вырывалась, рычала, ногтями сжимая ткань на его груди, но он держал её крепко, и при этом бережно, боясь поранить. — Пусти!.. Я убью её! Убью! — шипела она, сжав зубы, зарывшись лбом в плечо обнимающего. Голос дрожал, но не от слабости, а от ярости, от рвущейся на части ревности. — Докажу, что только я заслуживаю быть с ним рядом. Сикариус остановился. Молча смотрел на всю сцену, даже не пошевелившись. Лишь уголок губ дрогнул. Что это было? Удовольствие? Или раздражение? Или всё сразу? Его глаза метнулись к Рэмми. Хищная. Своя. Пылающая. Блондинка с ужасом наблюдала за этим, всё ещё пятясь, в ужасе глядя на чужих существ, между которыми будто разгорелась битва за территорию. И в этот момент всё, даже музыка из её наушников, стихла в голове. Взгляд оборотня остыл, стал каким-то тёмным, стеклянным, отрешённым. Порывшись в кармане кофты, он медленно достал складной нож, тот самый, с заточенным лезвием, знакомым Рэмми до мельчайших бликов на стали. Он раскрыл его и, подойдя ближе, протянул рукоятку ей. — Ну убей, — безразлично произнёс, смотря ей прямо в глаза. — Раз ты такая дикая, такая собственница… Покажи. Защити. Оттяпай глотку. Или только рычать можешь? Голос тихий, спокойный, но в этих словах было что-то ещё. Проверка. Презрение. Испытание. Лезвие блеснуло в лучах солнца, проникающих сквозь кроны, отражаясь в его глазах, в одном голубом, в другом зелёном. Орео застыл, его уши напряглись, тело вздрогнуло. Тот лишь сильнее сжал девочку в объятиях, пытаясь заслонить её и от лезвия, и от этих жёстких, чужих слов. — Господин… — осторожно прошептал он, но это пролетело мимо ушей и никто не обратил на него внимания. Лиса всё так же была в его руках, её дыхание сбилось. Лицо побелело. На мгновение она растерялась, взгляд метнулся с ножа на того, кто его держал, затем снова на нож. Но смятение продлилось всего секунду. Оно утекло, уступая место чему-то другому. Она медленно подняла голову. В глазах отражался стальной огонь. В лице не девочка, которую нужно спасать. Не тряпичная кукла, которую можно ломать. — А ты хочешь, чтобы я убила, да? Хочешь убедиться, насколько я безумна ради тебя? — её голос дрожал, но уже от силы. От жара, что кипел внутри. — Думаешь, я не смогу? Рыжая выпрямилась, вырываясь из объятий Орео. Сделала шаг вперёд. Затем второй. Взяла нож, крепко, уверенно. Пальцы сжались на рукояти так, что побелели костяшки. С ножом в руках, в розовом платье, с горящими глазами. Маленькая, но наполненная гневом. Блондинка вдалеке в ужасе остановилась, не понимая, что происходит. Орео сорвался с места следом, его движения были резкими, наполненными тревогой. Он протянул руку, чтобы схватить девочку, остановить этот безумный порыв, но в тот же миг его взгляд пересёкся с глазами хозяина. Тот стоял неподвижно, не двигаясь ни на шаг, но одного лишь взгляда было достаточно, хищного, мрачного, полного безмолвного приказа не вмешиваться. И парниша, как бы ни хотелось ему защитить дорогую ему лисичку, отступил. Его плечи сжались, губы дрогнули в молчаливом протесте, но он подчинился. Он всегда подчинялся. Его руки бессильно опустились. — Господин… — хрипло выдохнул он, не сводя обеспокоенного взгляда с происходящего. — Она же… Но Сикариус не ответил. Он просто наблюдал. А светловолосая, стоявшая в ступоре от всего происходящего, вдруг резко дернулась. Испуганная до потери самообладания, она с криком развернулась и кинулась в лес, подальше от этих безумцев. Рэмми же ни секунды не сомневалась. Она метнулась за ней, как дикое животное. Платье в стиле лолиты развевалось, как из другой жизни, не соответствуя жестокости её шага. И всё же та была быстрой. В прыжке она подхватила с земли плоский камень, тяжёлый, острый. Рука не дрожала. И метнула его с силой, от которой сама вздрогнула. Камень свистнул в воздухе и с глухим звуком ударил блондинку в затылок. Та взвизгнула и рухнула вперёд, захлебнувшись воздухом. Лес замер на миг, даже птицы стихли. Ушастая вскочила на неё прежде, чем та успела подняться. Оказалась над ней, вжавшись коленями в траву рядом. Нож в её руках холодно блеснул, отразив свет меж листвы. Взгляд опущен, дыхание ровное, словно делает это не впервые. Вторая девушка зашлась в слезах, растерянная, дрожащая, и подняла руки, как будто этим могла защититься. — П-пожалуйста… Я ничего не сделала! Я просто… я просто гуляла… Но слова падали в пустоту. На миг в голубых мелькнуло… что-то. Тонкая, болезненная трещина в её непроницаемом взгляде, сожаление, едва различимое, как вспышка света в замкнутой темнице. Это не было сомнением, не было страхом. Это было памятью о человечности, которую она когда-то знала. Но никто этого не увидел. Ни Сикариус, наблюдающий с истинным удовольствием, ни Орео, в ужасе застывший в стороне. Это мимолётное чувство исчезло так же быстро, как появилось, растворившись в хрусткой тишине леса. Потому что… в её мире не было выбора. Чтобы остаться с ним, с тем, кто держит её на поводке боли, страха и любви, она должна быть такой. И тут резкая боль. Блондинка, не понимая, с кем имеет дело, отчаянно ухватилась за роскошные, рыжие локоны Рэмми, резко дёрнув их. Та вскинулась, приглушённо вскрикнув от боли. Напряжение мигом вернулось в мышцы. Она не воспользовалась ножом. Вместо этого её взгляд упал на тот же камень. Камень, что уже однажды выполнил свою работу. Девушка резко опустилась, схватила его, пальцы обхватили холодную грубую поверхность, пока сердце стучало в груди, а в голове звучало не «не делай этого», а «быстрее». — Не трогай меня, — прошептала она с тенью ярости. И ударила. Первый удар был точен, в висок. Мгновение, и всё наполнилось глухим, влажным звуком столкновения кости и камня. Девушка вскрикнула, захлебнулась воздухом, но рыжая лиса уже не слышала её. Второй. Третий. Четвёртый. Слишком много. Слишком сильно. Слишком уверенно. Трава вокруг окрасилась, земля приняла кровь, как родную. Блондинка уже не шевелилась, только волосы спутались в тёмных каплях, и на лице застыла гримаса ужаса. Камень выпал из руки, тяжело шлёпнувшись в грязь. Она села на колени, медленно выдыхая. Волосы выбились из причёски, щеки горели, пальцы дрожали. Но глаза… оставались сухими. Орео застыл в нескольких шагах от случившегося, не веря своим глазам. Затем его тело резко дёрнулось, он отшатнулся, закрыл лицо рукой, пытаясь отгородиться от увиденного. Плечи дрогнули, дыхание стало частым и неровным, в нём боролись ужас и стыд. Тот не издавал ни звука, только тяжело втягивал воздух сквозь зубы, пряча взгляд, будто не имел права быть свидетелем происходящего. Он не хотел этого видеть. Но должен был. Потому что приказ есть приказ, даже если его никто не отдавал вслух. А вот Сикариус… Тот стоял, не шелохнувшись. Ни дрожи в пальцах, ни морщинки на лбу, ни единого проявления беспокойства, только холодная, тяжёлая тень, нависшая над всем. И когда его девочка отпустила камень, когда её руки опустились, он сделал шаг. Второй. И третий, прямо к ней. Не спеша. Не пугая. Просто приближаясь. Встал рядом. Тень от его фигуры упала на её хрупкое тело. Он возвышался над ней, не как защитник, не как палач, а как хозяин, чей зверёк только что показал клыки. Оборотень смотрел на неё. Молча. Долго. Пронизывающе. Глаза холодные, как стекло, в них не отражалось ни страха, ни восхищения, ни отвращения. Только… интерес. Интерес, в котором было нечто большее, чем простое наблюдение. Он вновь и вновь убеждался — она принадлежит ему. Не потому что слаба. А потому, что способна на большее, чем кажется. И это большее она делала ради него. Рыжеволосая сидела у неподвижного тела, потерявшаяся на мгновение в собственных мыслях. Его рука потянулась к ней и резко, но не больно схватила её за подбородок, заставив поднять голову. — Смотр-ри на меня, — низко, глухо прорычал он. Её голубые глаза встретились с его тяжёлым взглядом. Он задержал взгляд, что-то считывал с её лица, а затем большим пальцем провёл по её щеке, стирая багровые капельки, оставленные всплеском ярости. Осторожно, бережно. На секунду в его лице мелькнуло.. Ни мягкость, ни забота, но… одобрение. — Моя хорошая, — прошептал он чуть слышно, и подхватил её на руки, легко, будто та ничего не весила. Прижал её к себе крепко, надёжно, упрятав в объятиях от всего мира. Ничего не говоря больше. Ни одного слова. Но это и не требовалось. Он гордился ею. И она это чувствовала всей кожей. Не словами, не ласками, а этим безмолвным, сильным жестом, в котором заключалась вся суть его одобрения. Вся суть того, ради чего она шла по лезвию. Молча наблюдая за девочкой в своих объятиях, Сикариус вдруг опустил взгляд на окровавленную землю, на которой неподвижно лежало тело светловолосой. Его глаза сузились, лицо вновь стало хищно-серьёзным. Не произнеся ни слова, он аккуратно опустил Рэмми на ноги, но не выпустил из рук, лишь спустя пару секунд передал её в объятия Орео. — Неси её домой. Сейчас же, — голос был холоден и твёрд, не допускающий возражений. Второй парень чуть дёрнулся, подхватывая лису, всё ещё затравленно дышащую и уставившуюся в одну точку, что с головой ушла в себя. Он крепко обнял её, оберегая, и покорно кивнул, даже не осмелившись взглянуть в глаза господину. — А ты? — спросил он тихо, но тот уже отвернулся, вытирая руки об траву. — Займусь этим. Не оставлять же труп тут, — обронил оборотень и присел к мёртвой школьнице. Густые тени леса начали сжиматься вокруг него. Лёгкий ветерок развеял запах крови, а листья под ногами предательски шуршали. Тот опустился на одно колено рядом с телом, задумчиво склонив голову. Вытянул руку и провёл по её волосам, не с жалостью, а скорее с безумным, волчьим интересом. Пыльца, грязь, клочья волос, смешавшиеся с алыми следами — всё требовало исчезновения. Быстро. Навсегда. Он знал, что делать. У него был план. У рыжеволосой вдруг резко подкосились ноги. Всё напряжение, весь накал, вся жестокость прошедшей сцены внезапно стали невыносимым грузом для её тела. Она пошатнулась, утратила опору, и прежде чем коснуться земли, крепкие руки Орео уже подхватили её. — Осторожно… — выдохнул он, прижимая девочку к груди. — Я держу тебя. Парень бережно, как хрупкую куклу, поднял её на руки, унося подальше от места, где воздух насквозь пропитался железом и страхом. Рэмми, всё ещё цепенеющая, осмотрелась через его плечо, бросив взгляд на остающегося Сикариуса. Тот сидел над телом, и казался в этот миг таким же чужим, как сама смерть. Лисьи ушки опустились вниз, прижавшись к её растрёпанным волосам, выдавая всю её тревогу. Словно от этого взгляда на парня, которого она боготворила и боялась одновременно, сердце обожгло ледяной дрожью. Орео, который её уносил, заметив это, нежно погладил её по голове. — Всё в порядке, — мягко прошептал тот тихим и спокойным голосом, как утешение в детстве. — Он скоро придёт. Обещаю. Он нёс её, как несли бы раненого зверька, тихо, аккуратно, с бережной решимостью. А девушка, прижавшись к его груди, не чувствовала ничего, кроме гулкой пустоты внутри. Лишь сердцебиение, глухие удары в ушах напоминали, что она ещё жива. Она… жива… А вот та — нет? Глаза медленно моргнули. Перед внутренним взором вспыхнули образы: светлые волосы в грязи, кровь, капли на щеках, пальцы, сжимающие камень. Её рука. Её удары. Она убила… Рэмми вздрогнула. Губы дрогнули, и дыхание стало хриплым. Эмоции, которые ранее кипели яростью и жаждой быть «достойной» начали рассыпаться, как обугленные листья после пламени. Они оставили после себя не силу, а… пепел. «Я ведь не чудовище… я просто…» Она уткнулась лбом в плечо Орео, сжимая его одежду пальцами, из которых исчезла вся сила. Впервые по-настоящему пришло осознание. Это была не игра. Не угроза. Не демонстрация силы. Это была смерть. — Я… убила её, — прошептала она так тихо, что слова растворились в воздухе. Тот в ответ ничего не сказал. Только крепче прижал её к себе. А внутри лисички — сломанный маятник. Он качался между виной и пустотой, между страхом и странным ощущением победы. Она сделала это ради него. Ради Сикариуса. Чтобы остаться нужной. Чтобы он выбрал её, а не другую. Чтобы доказать, что может быть такой же безжалостной. Но какой ценой?.. «Я... действительно убила человека... просто потому что...» Рыжая судорожно втянула воздух, мир вокруг сжимался, и ей становилось нечем дышать. Ушки дрожали, хвост вяло повис с боку. Ей не хватало воли даже заплакать. Единственное, что в этом хаосе оставалось твёрдым — это тепло рук близкого ей человека. Он не отпускал. Он знал, что сказать нечего. Просто нёс. Просто был рядом. Сикариус долго стоял над обездвиженным телом, глядя на окровавленные светлые волосы, разбросанные по мху, как обрывки чужой жизни. Его глаза были холодны, дыхание ровное. Он не чувствовал ни страха, ни отвращения. Только лёгкую усталость от того, что всё это стало необходимостью. И не испытывал сожаления, но всё же что-то внутри чуть дрогнуло. Не из-за мёртвой школьницы, а из-за Рэмми, той, что впервые перешагнула грань. Он огляделся. Лес молчал. Ветер успокоился. Всё застыло в ожидании, пока он приведёт мир в порядок. Пока уберёт за своими. Оборотень без лишней спешки поднял тело за плечи, перетащил ближе к кустам, скрывая его в тени, и стал рыскать взглядом, ища подходящее место. Через пару минут нашёл старый, покосившийся колодец, затянутый ржавой решёткой и густым вьюнком. Он откинул металлическую крышку, и в нос ударил запах гнили и стоячей воды. Подошёл, опустил взгляд вниз. Довольно глубоко. — Подойдёт, — произнёс он тихо, безэмоционально. И завернул тело в старую простыню, найденную в заброшенном охотничьем укрытии неподалёку, закинул туда немного тяжёлых камней, проверил, всё ли крепко. Затем поднял и сбросил вглубь. Глухой всплеск. Тишина. Он закрыл колодец и стал затирать следы. Мох, затоптанный и кровавый срезал ножом, заменив свежими пластами. Камень, которым била его девочка, он унесёт с собой, выбросит в другом месте. Остатки крови засыпал землёй, рассыпал сухую листву, даже капнул немного своего зелья с травами, и запах крови тут же исчез под тяжёлым ароматом болотных трав и звериной псины. Он знал, как это делать. Это был не первый раз. И, возможно, не последний. Когда всё было закончено, взгляд ещё раз прошёлся по месту. Ни тела. Ни запаха. Ни улик. Только тихий лес и лёгкое движение листвы. Тот провёл рукой по лицу, чуть замедлился, и только тогда позволил себе устало вздохнуть. Глаза закрылись на мгновение. На его губах мелькнула улыбка. И он зашагал прочь, оставляя за собой идеальную тишину. ... Рэмми сидела, опустив плечи, в деревянной беседке, укутанной вьюнком и запахом влажной древесины. Она была тиха, будто её душа оставалась всё ещё где-то там, среди мха и тёплой крови, которую она сама пролила. Ветер осторожно теребил её рыжие пряди, а ушки на голове грустно поникли. Орео появился неслышно, держа в руках влажные салфетки. Остановился на миг, всматриваясь в неё с печалью и тревогой, а потом медленно подошёл. Опустился рядом, и бережно взял её руку. — Всё хорошо… — произнёс он негромко. Его голос дрожал от сочувствия, но он не позволил себе жалости. Парень аккуратно вытирал засохшую кровь с её пальцев, с запястий, продирался салфетками к коже, стараясь не причинить боли. Затем добрался до лица. Осторожно, почти священно, убрал алые пятна с её скулы, лба, подбородка. Лисичка не смотрела на него. Её взгляд был пуст, устремлён в одну точку. Но когда он дотронулся до щеки, она моргнула, и в глазах мелькнула искра, живой отклик. — Он скоро придёт… — обнадёживающе сказал тот, продолжая заботливо очищать её. И она в ответ чуть повела головой, услышав что-то на грани понимания. В её дыхании появилось беспокойство, а пальцы дрогнули, потому что тело начинало осознавать случившееся раньше её самой. Орео остановился, положил салфетку и просто взял её ладони в свои. — Ты сильнее, чем думаешь. Девушка просто замерла, уставившись в одну точку, её взгляд прошивал пространство насквозь. Калитка. Именно туда были устремлены голубые глаза. Сквозь плотную листву деревьев, сквозь всё, что отделяло её от того, чьё мнение было важнее её собственной воли. Она всё ещё сидела в беседке, а каштановолосый уже перестал тереть руки и просто молча находился рядом, готовый снова вмешаться, если её состояние начнёт ухудшаться. Но та больше не дрожала. Её дыхание стало ровным, хоть и холодным. Ей было жаль. В груди неприятно сжималось, сердце знало цену содеянного, даже если разум глушил её. Она забрала жизнь. Своими руками. По собственной воле… и всё же не совсем. Ведь она сделала это ради него. Ради Сикариуса. Гордость и вина переплетались, как ядовитые лозы, оплетая её сердце. И всё же в этом яде она находила покой. Если он доволен... Если он оценил её… значит, всё правильно. Пусть мир считает это безумием. Ей не важно. Её пальцы слабо сжались на скамье, а в глазах блеснула уверенность, перекрытая ожиданием. Она даже не моргала, боялась пропустить миг, когда он появится за воротами. Когда он посмотрит на неё. Когда скажет хоть что-то. Плевать, кто она теперь. Главное быть рядом с ним. Быть нужной. Исполнять. Подчиняться. Быть хорошей девочкой. Прошло не мало времени в ожидании. Тишину сада нарушил лёгкий скрип калитки. Рэмми тут же выпрямилась, уши на макушке вздрогнули, и она резко поднялась с места. Знакомый силуэт медленно появился на тропинке — высокий, уверенный, спокойный. Сикариус. Сердце девочки сорвалось с места. Она не знала, как он отреагирует. Внутри скреблась тревога. А вдруг она перегнула? А если он злится? Может разочарован?.. Но тело уже двигалось само, вопреки сомнениям. Неуверенными шагами, почти запинаясь, она пошла, а потом побежала. — Кира... — вырвалось у неё с губ, но договорить она не успела. Он резко сделал шаг вперёд, и в следующее мгновение рыжая оказалась в его крепких руках. Словно вся эта тревога и напряжение были всего лишь иллюзией. И усмехнулся, обвив её одной рукой за спину, второй поддерживая за бёдра. Прижал к себе, не замечая крови, тревоги, трещин в её душе. – Моя лиса, — пробормотал он, зарываясь лицом в её волосы, и этого было достаточно. Для неё не существовало большего признания. Ни спокойных вечеров, ни ласковых слов, только этот момент, когда он принял её обратно. Свою. Свою девочку. Парень не спешил отпускать её, но, ощутив, как та чуть дрожит в его объятиях то ли от волнения, то ли от усталости, плавно развернулся, неся её на руках обратно к дому. На крыльце стоял Орео, настороженно наблюдая за происходящим, всё ещё исподлобья поглядывая на господина. Сикариус остановился на полпути, не глядя, отдал распоряжение. — Следи за обстановкой. Если заметишь хоть что-то странное, сразу докладывай. Понял? Второй кивнул быстро, чуть склонив голову. — Да, господин. Не сказав больше ни слова, беловолосый миновал его и направился в сад. Меж зелёных изгородей и зарослей лаванды, как скрытая жемчужина, стояла та самая садовая качеля. Её деревянная рама чуть скрипела от ветра, а на подушках выцветших, но аккуратно вычищенных лежали рассыпанные лепестки. Весь уголок сада был вырван из другой, более спокойной жизни. Жизни, которой у них никогда не было. Сикариус подошёл к качеле и легко подсадил туда рыжеволосую, словно она была перышком. Затем сам опустился рядом, заключая в крепкие объятия, прижимая ближе, так что та ощущала его дыхание у своего виска. Что-либо говорить не было необходимости. Его тишина говорила больше любых фраз. Тот видел её, принимал, одобрял. А Рэмми… Она сидела рядом, чуть сжавшись, пытаясь уместить в себе весь вихрь эмоций. Её взгляд был устремлён вперёд, но мысли всё ещё блуждали по лесу, между звуками шуршащих листьев, хрустом костей, кровью на ладонях. Страх и дрожь, замешательство и тяжесть. Но посреди всего этого странное тепло. Она сделала это ради него. Она осталась рядом. Девушка медленно опустила руку в кармашек своего платья, нащупала знакомую холодную сталь. Пальцы дрогнули, когда она достала тот самый ножик, раскладной, с гравировкой на рукояти, потемневшей от времени. Просто сидела и смотрела на него пару секунд, вспоминая каждый момент, связанный с ним. Протянутую руку к ней, взгляд, наполненный ледяной иронией… и свою дрожь, когда он сказал «ну убей». Молча, не поднимая глаз, она протянула нож Сикариусу. Тот без слов принял его, с интересом поворачивая в ладони. Сталь блеснула в последних лучах солнца, отразив отсвет в его гетерохромных глазах. Он провёл пальцем по лезвию, не спеша. — Неужели… так сильно любишь меня? — спросил тихо, но в его голосе проскользнула какая-то искра. Он не шутил. Просто хотел услышать. Хрупкие девичьи плечи вздрогнули, дыхание стало чаще. Затем она всё же подняла взгляд, встретившись с его глазами. Ни капли слёз. Ни жалоб. Только уверенность в том, что она действительно принадлежит ему. – Да.. Люблю.. Парень усмехнулся уголком губ, переведя взгляд обратно на нож. И молча отстранился, взглянул на небо, словно что-то в нём решая, а затем медленно закатал рукав своей кофты, оголив внутреннюю сторону предплечья. Кожа была светлая, чистая… ещё не исписанная шрамами. Идеальное полотно для новой боли. Лиса слегка нахмурилась, почувствовав, как напряжение снова начало стягивать плечи. — Что ты… — начала она, но не успела закончить. Оборотень уже приблизил тот самый нож, лезвие которого блеснуло на солнце. Он прижал его к коже и безо всякого колебания начал вырезать, точно, уверенно, будто делал это уже сотни раз. Первая линия… вторая… кровь тут же хлынула, густая, алая, капнула на ткань, на землю. — К.. Кира… — сдавленно выдохнула рыжая, резко дёрнувшись вперёд. — Не шевелись, — приказал он резко, даже не взглянув на неё. Голос твёрдый, повелительный, тот, которому нельзя было противиться. Ушастая застыла, сжав ладони в кулачки. Её сердце билось слишком громко, в груди все сжималось. Больно видеть, как он сам себя режет... Зачем? Почему? Она вглядывалась в его руку, в алую резьбу на коже… И вдруг поняла. Он вырезал буквы. Не просто шрамы, а слово. Имя. Рэмми. Тонкие, но чёткие линии, буква за буквой. И даже когда кровь снова заливала их, это было видно. Это было её имя. На его теле. Навсегда. Она судорожно втянула воздух, рот приоткрылся от шока. Голубые глаза расширились. Тот ни разу не поморщился, не дрогнул. Только делал это, для неё. И вот, наконец отложил нож, провёл пальцем по свежей резьбе и лишь тогда взглянул на неё. Глаза холодные. Но что-то внутри них горело. — Теперь ты точно никуда не денешься, — сказал он. — Ты моя. Кровью написано. Голубые глаза, широко распахнутые, отражали и ужас, и странное, болезненное восхищение. В них не было осуждения, только немая дрожь чувств, которая застывала на грани между страхом и восторгом. Она не понимала, как можно так… как можно быть настолько… близко, настолько преданным, чтобы впустить другого прямо под кожу. Кровь всё ещё стекала по его руке, но он не торопился её останавливать. Не отводил взгляда, наблюдая за её реакцией. А Рэмми, забыв дышать, ловила его взгляд, стараясь запомнить это навсегда. Ни одно слово не было сказано, но каждый жест, каждая капля кричала о привязанности куда громче. Это было их. Только их. Любовь, изувеченная, искажённая, пропитанная болью, ревностью и одержимостью. Та, о которой нельзя рассказывать, которую невозможно объяснить другим. У неё не было логики. Но и не было фальши. Он вырезал её имя, как клеймо. Она убила ради него. Словно по неписанному ритуалу, они обменялись доказательствами принадлежности, без клятв, без признаний, только через действия. И этого было достаточно.