Глава 16.

Сутки спустя.

Сад был тих. Лёгкий ветер немного шевелил листву, создавая иллюзию убаюкивающего покоя. Рэмми шагала неспешно, вглядываясь в знакомые очертания деревьев и тропинок, уже наизусть изученных, как и вся эта огороженная, ограниченная территория. Её взгляд скользнул в сторону, зацепившись за покачивающуюся качелю. Ржавые цепи чуть поскрипывали от ветра, и было в этом что-то тягуче-меланхоличное, как воспоминания, которые не хотят отпускать. Это заставило ненадолго замереть, ощутить, как этот момент растягивается. Появилось желание подойти, прикоснуться к деревянной поверхности качели, почувствовать холодный металл цепей в своих руках... но нет. Без слов, не раздумывая, она прошла мимо. Мимо качели, мимо клумб, где пестрое буйство цветов казалось чуждым её настроению. Сегодня они не вызывали у неё ни интереса, ни нежности, только лёгкое раздражение своей яркостью. Она продолжила свой путь, уходя всё дальше, туда, где начинался тот уголок сада, что всегда скрывался от глаз. Небольшой пруд, затенённый деревьями и скрытый за живыми изгородями, оставался в стороне от ухоженной части. Здесь было тише. Холоднее. Глубже. И, хоть какое-то подобие свободы, пусть и ограниченное высоким забором. За него выходить нельзя. Никогда нельзя. Но хоть тут... хоть это у неё было. Девушка подошла к пруду медленно, что-то тянуло её туда. Трава под ногами хрустела сухими кончиками, а лёгкие шаги отдавались в тишине сада. Пруд был неглубокий, с каменистыми краями, местами обрамлённый высокой травой. На поверхности воды дрожали тонкие круги, ветер играл с гладью, и всё отражалось неясно, как сквозь дымку сна. Она остановилась у самого края, чувствуя холодный ветер, ласкающий её лицо, и, слегка наклонившись вперёд, устремила взгляд в воду. Сначала в воде мелькнула лишь мутная тень, неясная и пугающая, как будто кто-то другой смотрел на неё снизу, из глубины. И только затем, в пятнах света, начали вырисовываться её черты. Лицо, знакомое и родное, но в каком-то странном, безжизненном контексте — милое, с чуть растрёпанными рыжими волосами, что спадали на плечи, и голубыми глазами, которые не светились. В них не было жизни, и той искры, которая раньше горела в её взгляде. Вода, как зеркало её души, отражала не совсем её, а чужое, искажённое изображение, которое не принадлежало ей, а оставалось какой-то тенью, затмённой, невыразительной. Навостреные ушки медленно прижались к волосам. Хвост тёплой шерстью окутал ноги. Она моргнула. Вода дрогнула, и её отражение, словно не выдержав тяжести взгляда, расплылось в дрожащих волнах. Рэмми вздохнула. Неглубоко, но как-то устало. Здесь, у пруда, она всегда чувствовала себя немного иначе, ближе к себе настоящей. Той, что осталась где-то в детстве, до крика, до боли, до того, как всё стало таким тяжёлым. Эмир появился не внезапно. Не вспышкой, не звуком, не движением воздуха. Он был… как тень, всегда присутствующая на краю восприятия, незаметно слившаяся с окружающим миром. Как будто всегда стоял там, в нескольких шагах от неё, у тени старого дерева, в полутемноте, где листья заглушали свет и звук. Тишина не изменилась. Ветер не выдал его присутствия. Ни один лист не шелохнулся сильнее. Только мир стал чуть... плотнее. Он стоял, скрестив руки, полуприкрытый ветвями, наблюдая. Холодный напряжённый взгляд следил за ней внимательно. Хищно, но в этом взгляде не было голода, только сдержанная, тяжёлая тишина. Тот изучал её, как что-то хрупкое и нераскрывшееся, как цветок под инеем. Его лицо оставалось неподвижным. Только внутренняя сосредоточенность, вечная отстранённость, чуждая всему живому вокруг. Но красные глаза смотрели на хрупкую фигуру, пока сам их обладатель не двигался. Каждое её движение, каждый вдох, каждое мельчайшее изменение в её позе было замечено, проанализировано и переварено. В его глазах она была как подопытное существо, не более чем объект для наблюдения, для исследования. Не человекам, а частью пейзажа, движущейся тенью на фоне воды.В его мире не было места жалости или сочувствию. Только наблюдение — холодное, безжалостное и бесконечно терпеливое. Но взгляд был сосредоточен, не рассеян. Неотрывный. Внутри не было волнения, нет. Он не позволял себе этого. Эмоции излишни. Слабость. Раздражающая, бесполезная ноша, которую тот слишком хорошо знал и потому отвергал. На его пути не было места для того, что могло бы отвлечь от расчёта и контроля положения. И всё же... он оставался. Не исчез. Не ушёл. Рэмми сидела на краю пруда, склонясь к отражению, пыталась разглядеть в воде кого-то другого. И именно это зацепило его. Странная, глупая потребность — искать себя там, где себя быть не может. Стремление увидеть что-то иное, чем реальность, найти спасение в отражении, как если бы вода могла стать дверью в другую жизнь. Беспокойная душа, прячащая свои слёзы в беспокойной тишине. Наивная. Уязвимая. Она казалась ему хрупкой. Не в смысле тела, в нём не было желания защитить или приласкать. Это были другие трещины, гораздо более тонкие и неуловимые. Душевные. Такие, что почти не заметны, но всё же острее всего видны тем, кто умеет видеть. Почти сломанные, но не до конца. Эта девушка была не из тех, кто борется. Но и не из тех, кто сдаётся. Она просто... стояла посередине. Неопределённость, шаткость. Для него всё должно было быть чётким, решённым, крепким. Шаткость — это был путь к слабости. А слабость неизбежно вела к боли. Он должен был уйти. Всё в нём этого требовало. Разум, инстинкты, даже тело, словно отталкиваемое самим воздухом. Раствориться в солнечных тенях, исчезнуть бесследно, как и появлялся. И всё же стоял. Безмолвно. Наблюдал. Не вмешивался. Потому что внутри, глубоко, настолько, что сам бы отрёкся, если бы это услышал, проснулось слабое, но навязчивое ощущение. Не жалость. Не привязанность. Он бы скорее себя уничтожил, чем признал такое. А Ответственность. Старая, забытая. Похожая на ту, что он чувствовал когда-то давно. «Глупо», — мелькнуло в мыслях, с лёгкой тенью презрения к самому себе. И всё же остался. Пруд продолжал дрожать от лёгких порывов ветра, но Рэмми вдруг ощутила что-то иное. Незаметное глазу, неосязаемое руками. Она напряглась. Лёгкая дрожь пробежала по спине. Ветер стих, листья замерли, и в этом застывшем моменте появилось ощущение чужого взгляда. Она не обернулась сразу. Только вздрогнула чуть заметно, её плечи напряглись, дыхание стало тише. Тело само узнало то, что ум ещё не успел осознать. Он здесь. Этот холод. Эта странная тяжесть, от которой по коже бежали мурашки. Такое чувство она испытывала уже раньше. Несколько раз. Точно такое же, как будто рядом стоял кто-то, кого невозможно ни увидеть, ни услышать, но кто есть. Кто смотрит. Кто дышит тем же воздухом. Кто словно вытесняет свет. И тогда, медленно и осторожно, лисичка повернула голову. Их взгляды встретились. Он действительно был там. Как и раньше, недвижим, молчаливый. Его глаза... те самые. Как два тлеющих угля в полумраке — жгли взглядом, не давая покоя. Но при этом холодные, как беззвёздная ночь. Не гневные. Не добрые. Просто пронизывающие. Сердце заколотилось сильнее. Она не знала, боится ли. Или… чувствует облегчение от того, что он здесь. — …Эмир? — голос её был очень робким. Страх спугнуть. Или услышать, что его на самом деле нет. Тот оставался в том же положении, но эти глаза, скрытые за спадающими небрежными чёрными прядями, не отрывались от её лица. Сам он был как вечная тень, не вмешиваясь, но контролируя каждое её движение на несколько шагов вперёд. Он ничего не ответил на её оклик. Ни жестом, ни взглядом, ни движением. Только прищурил глаза, в попытке понять, зачем она снова тянется к нему — зная, что не должна. Её лицо не лгало. Он видел в нём лёгкий испуг, робкую неуверенность, но под ними скрывалось другое. Тепло. Тихая, хрупкая радость. Это был тот момент, когда она, несмотря на риски и последствия, всё равно радовалась его появлению. Несмотря на то, как остро разозлился Сикариус в прошлый раз. Он знал, что не должен был быть здесь. Знал, что её присутствие рядом с ним могло лишь навредить. Но... что-то внутри позволило ему стоять, не двигаясь, и смотреть, как её сердце, не в силах скрыть эмоции, открывается ему. Она не остановилась. Лисичка тянулась к нему, не руками, не словами, а чем-то куда глубже. В ней был какой-то внутренний компас, направленный именно на него, и сейчас она снова шла по этой невидимой стрелке. Осторожно, боясь задеть лишнее, но уверенно. И это вызывало странную тяжесть внутри. Эмир не понимал, почему. Не должен был понимать. Такого не должно быть. Он не то, к чему тянутся. Не та фигура, рядом с которой чувствуют себя в безопасности. И тем более не тот, чьё присутствие вызывает радость. Он был орудием. Механизмом. Инструментом, созданным, чтобы оставаться в тени, наблюдать, вмешиваться только тогда, когда это необходимо. Он не должен был вызывать ничего... человеческого. Но она смотрела на него иначе. И сейчас он видел в ней не просто девочку. Не просто жертву чужой власти. А упрямую искру, слишком слабую, чтобы бороться, но и слишком упрямую, чтобы угаснуть. Нужно просто исчезнуть. Прямо сейчас. Это было бы правильно. Обрезать этот контакт, пока он не стал чем-то большим. Пока она не начала верить в него больше, чем должна. Но он всё ещё стоял. И молчал. И смотрел. Потому что её взгляд, тёплый и искренний, был единственным в этом месте, где не было претензий, требований, угроз. И это раздражало. Но и... удерживало. Рыжеволосая робко шагнула вперёд. Один только шаг, как проба, как вопрос без слов. Воздух стал гуще, обволакивая её со всех сторон. Она чувствовала, как напряжение невидимой грани между ними почти звенит, но не отступила. Её взгляд метнулся по сторонам, коротко, тревожно. Что, если кто-то увидит? Что, если Кира?.. Но сад казался пустым. Ни шагов, ни шорохов, ни взглядов из-за кустов. Только ветер, качающий цветы, и он — стоящий перед ней, неподвижный, как древний страж у входа в запретное место. Тогда она сделала ещё шаг. Потом ещё один. Каждый, немного смелее, но всё так же тихо, потому что боялась потревожить тонкий мир, в котором они существовали вдвоём. И вдруг, её тайный странник качнул головой. Лёгкое, резкое движение. Отказ. Предупреждение. Губы на мужском лице не дрогнули, но смысл был предельно ясен: не нужно. Однако Рэмми не испугалась. Не остановилась. Только нахмурилась. Совсем чуть-чуть. Сжала губы и недовольно встряхнула ушками, как маленькая упрямая лисичка, которой запретили добраться до своей цели. Она опустила голову, отвела глаза вниз, и почувствовала, как её собственный хвост мягко обвился вокруг бёдер. Пушистый, рыжий, тёплый, который всегда выдавал её настроение. Пальчики опустились к кончику между делом, сжав его. Чуть нервно, чуть смущённо. Как тот, кто хочет сделать что-то запретное, и не может удержаться. И тогда она снова ступила вперёд. Один шаг. Второй. Уже ближе. Её шаги стали мягче, осторожнее, но настойчивее. Упрямство проглядывало даже в лёгкой походке, та не собиралась отступать. Не теперь. Расстояние между ними таяло. Несколько шагов. Одно дыхание. И она уже рядом. Он не пошевелился. Даже когда расстояние между ними сократилось до пары шагов, даже когда она сжала свой хвост, он стоял неподвижно. Молча. Но взгляд, холодный и проникающий, был прикован к ней. Он видел всё. Как она остановилась. Как посмотрела по сторонам. Как спрятала страх за тонкой упрямой гримасой. Видел, как её хвост дрогнул от волнения, как пальцы сжали его кончик. Он читал её движения, словно это были слова. Простые, громкие, слишком искренние. Он выдохнул так медленно, что даже воздух не дрогнул. Не хотел этого. Не сейчас. Но лиса приближалась, и не было в её взгляде страха. Только... надежда. Или тяга. Слишком опасная для неё самой. Эмир плавно отступил на шаг, почти незаметно. Не прячась, не убегая, просто стирая ту грань между допустимым и запретным. Его глаза не отрывались от неё, лицо оставалось пустым, холодным, лишённым эмоций, но внутри терзало непрошенное чувство. Нельзя позволить ей быть ближе. Не потому что тот боялся за себя, а потому что знал, что принесёт ей только боль. — Подойди ближе, и ты поймёшь, почему тебя от меня отводят. Он не повысил голос, но в нём звенела угроза. Не ей, а себе. Ему не нужно было прикасаться, чтобы сделать больно. Он знал это слишком хорошо. И знал, что она не понимает, насколько близка к краю. Пальцы сжались в кулак, спрятанные в складках одежды. И снова шаг назад. Сдержанный. Неуверенный. Как будто он сам сражался с собой. Не хотел приближать её. Но и оттолкнуть не мог. При этом смотрел на неё, просчитывал каждый её шаг вперёд и тысячу его собственных реакций. И всё равно не знал, как остановить её. Любопытная лисичка действительно не отступила. Она проигнорировала его слова, хотя вряд ли. Просто решила не обращать внимания. Её тонкие пальчики заметно сжались, шаг тихий, мягкий, но уверенный. Словно она вальсировала на лезвии ножа, но всё равно улыбалась. Зачем? Не знала. Просто... хотелось быть ближе. Она остановилась совсем рядом. Лоб почти на уровне его груди, голову пришлось задрать вверх, чтобы увидеть его лицо. Её большие лисьи ушки навострились, пытались уловить даже его дыхание. А глаза... сияли тем самым светом, что он никогда не понимал. В них не было страха. Только любопытство, наивное, глупое, неуместное. И настоящее. — Почему?.. — её губы дрогнули, едва слышно выдав слово. Эмир молчал. Её взгляд пронзал. Он умел игнорировать боль, ненависть, презрение... Но не этот взгляд. Он был слишком чист. Слишком открытый. А он сам слишком грязен, чтобы смотреть в такие глаза. Он отвёл взгляд. На миг. Её «почему» прозвучало почти шёпотом, но ударило по нему сильнее крика. Не потому что он не ожидал, а потому что не знал, как на это смотреть. На неё. Такую наивную, открытую, доверчивую… и всё ещё здесь. Она стояла так близко. Её ушки дрожали от ветра, взгляд был полон глупой, безрассудной веры. И в этом не было ни капли притворства. Только чистая любопытность девочки, которая не способна ни отступить, ни понять, во что влезает. Он выдохнул медленно, возвращая взгляд. — Потому что те, кто тянутся к бездне, обычно в неё падают. — его тон был безжизненно спокойным. Просто факт. Горький, как глоток чего-то старого, давно забытого. Он смотрел на неё, будто уже видел, как она летит вниз, как исчезает в этой тьме, и всё, что он может, это просто стоять и смотреть. Рэмми не отступила. Потому что была слишком близка, чтобы повернуть назад. А он.. был не таким, как все. Он был… страшным. Но она не могла понять, почему так тянулась к нему, почему в её груди горело что-то, что не было похоже на страх. Не было даже понимания. Просто будто свет, который излучал его холод, притягивал её, как магнит. Её глаза, наполненные ярким, отчаянным огнём, не отводились от него. Всё это было странно. Неестественно, как будто в её мире не существовало ни страха, ни ограничений, ни тех самых краёв, которые он для неё нарисовал. Девушка сделала шаг вперёд, снова подняв голову, её лисий хвост немного дернулся от нетерпения. — Я хочу, — сказала она тихо, но уверенно, без сомнения и колебания. — Хочу тянуться. Даже с риском, что могу упасть туда... От услышанного Эмир почувствовал, как его дыхание стало немного тяжелее, хотя внешне всё оставалось спокойно. Взгляд стал ещё более холодным, в нём загоралась не то жалость, не то недовольство, или, может быть, просто бесконечная усталость. И снова отступил на шаг назад. Его тень удлинилась на фоне полутёмного сада. Он наблюдал за ней, не спеша, давая ей возможность сделать очередной шаг. Рэмми стояла напротив, не отводя взгляда. Каждое её движение казалось осмысленным, но и при этом импульсивным, словно последствия её не волновали. Она не могла остановиться, даже когда всё вокруг, включая его слова, предупреждали её о том, что впереди будет только боль. Её руки чуть сжались, и этот жест был таким лёгким, почти незаметным, но он был началом неотвратимого. Она не могла не искать в нём что-то большее. Это было сильнее рассудка, глубже страха. И вот, её рука медленно поднялась и потянулась к нему, будто сама помнила дорогу, которую сердце давно хотело пройти, но так и не решалось. Девушка замерла на мгновение. Сомнение на грани дыхания. А потом, будто сорвавшись с этой грани, решилась. Ладонь двинулась вперёд, и подушечки пальцев легли на его кожу. Лёгкое, почти бесшумное прикосновение к его холодной коже. Не с усилием, просто мимолётное касание, в знак подтверждения своих слов, что не отступит. Время остановилось, подчёркивая важность этой секунды. Тишина накрыла пространство. Эмир привык держать всё под контролем. Каждое движение, каждую эмоцию, каждую мельчайшую деталь реальности, что окружала его. Всё подчинялось холодному расчёту и безупречной точности. Но стоило тёплым пальчикам девчонки коснуться его ладони, как этот тщательно выстроенный порядок дал трещину. Реакция тела сработала быстрее мысли. Вспышка, резкий скачок пространства, и вот его больше нет на том месте, где он только что стоял. Зато есть в другом. Прямо в холодном пруду. Мгновение тот просто стоит, застыв в воде по колено, потому что разум не успел догнать тело и не осознавал, что только что произошло. Ветер влажно касается лица, вода плещется вокруг ног, а где-то на берегу, застыв с округлившимися глазами, стоит виновница торжества. Рука Рэмми повисла в воздухе, так и не встретив отклика. Пальцы дрожали от внутреннего напряжения, а дыхание перехватило. Всё внутри на миг застыло, не то от страха, не то от того, насколько всё это было неправдоподобно. Он исчез. Она моргнула. Он только что был здесь, его фигура, взгляд, холодное, мрачное присутствие… Куда? Как? Глаза метались, скользя по каждой детали, словно взгляд был теперь единственным способом ухватиться за реальность. Именно это он видит последним, прежде чем осознаёт, что не рассчитал баланс. Холодная гладь рванулась навстречу, с каким-то особенно издёвочным бульком затягивая его назад. Мир на секунду переворачивается, перед глазами проносится небо, за которым следует шумный всплеск спиной в воду, которая обрушивается на плечи, пронзая кожу ледяными иглами, точно смеясь над его оплошностью. На миг он просто лежит так, распластавшись в воде, глядя в небо и не веря, что это действительно случилось. Так нелепо. Так абсурдно. Когда такое вообще было, чтобы он, тот, кто просчитывал каждое движение, вдруг вот так потерял равновесие и свалился в воду, как неуклюжий щенок? Всё это время он был уверенным в себе, непоколебимым, но сейчас… Сейчас он лежал в речке. Тёплый ветер взъерошил рыжие пряди, поднял в стороны пушистый хвост, настороженный, слегка дрожащий. Ушки навострились, ловя звуки, будто в каждой вибрации воздуха скрывался ответ. Лисичка заворожённо крутила головой, не в силах понять. Она что, его испугала?.. Своим прикосновением? Но затем... этот всплеск. Громкий, хлёсткий, разрывающий тишину. Её взгляд резко метнулся в сторону источника звука, и от увиденного голубые глаза тут же расширились. Прямо посреди пруда, в ледяной воде, лежал он. Промокший. Ошарашенный. И… совершенно не там, где должен был быть. Его голова медленно приподнимается, вода плавно скатывается с мокрых прядей. Веки чуть дрогнули, губы слабо заметно разомкнулись, выдавая единственное слово. — …Что? Он поворачивает голову, встречаясь с её сияющими глазами. В них отражается солнце, веселье, что-то странно тёплое, чего он, кажется, не понимает. Как вообще эта мелочь ухитрилась сломать его безупречность одним лишь прикосновением? — Ты как там оказался.. — промолвила она с таким шоком, словно он был заблудившимся котёнком, внезапно оказавшимся в луже. Волнение вспыхнуло в её груди, но тут же столкнулось с желанием, или даже с потребностью засмеяться. Хвост завилял из стороны в сторону, как у игривого щенка. Та метнулась ближе к берегу, подняв подол платья, но остановилась у самой воды, делая шаги то влево, то вправо, опасаясь зайти. И тут же вскрикнула, не веря своим глазам. – Ты как? Ты в порядке? Она была искренне встревожена и одновременно восхищена. Её звериный инстинкт подсказывал, что тот не зол. Просто… ошеломлён. Так же, как и она. – Тебе не больно?? Её губы дрогнули, сжались, и всё же не выдержали. Плечи затряслись, ладошки прикрыли рот, но было уже поздно. Смех вырвался наружу, лёгкий, с нотками восторга и полного непонимания, как всё могло повернуться вот так. Вода плескалась вокруг него, пробираясь сквозь ткань одежды, холодом впиваясь в кожу. Волосы липли к лицу, а изумление, тронувшее черты, никак не спешило покидать его взгляд. Эмир так и не пришёл в себя после того, что случилось мгновение назад, того самого неожиданного скачка, потери равновесия, падения, а теперь перед ним разыгрывалось нечто ещё более странное. Рыженькая девчонка, та самая, что так неожиданно выбила его из привычной зоны контроля, металась по берегу. И эти тревожные вопросы, ещё и повторяющиеся с такой искренней заботой, будто он, столь сильное существо, действительно мог пострадать от простого падения в воду. Всё происходящее напоминало абсурдный спектакль, в котором дампир, привыкший быть за кулисами, неожиданно оказался главным героем. Рэмми потянулась к нему, встала на цыпочки, полная надежды, что это бы приблизило её к нему хоть на немного. — Тебе точно не больно? Затем вдруг решительно скинула босоножки, закатала подол и шагнула в воду, взвизгнув от холода. – Я помогу сейчас! Хвост взмыл вверх, но та всё равно бросилась вперёд, преодолев расстояние в пару неловких шагов, и в тот момент, когда её рука крепко ухватилась за его, она вдруг осознала, что переборщила. — Ой, стой, подожди…! Но уже поздно. Потеряв равновесие, лиса с визгом грохнулась прямо на него, захлопав руками по воде, обрушившись всей своей хрупкой, мокрой и отчаянно виноватой сущностью. — Я не хотела! Я… правда! — промямлила она, уже лежа на нём. Её ушки прижались к волосам, пока она таращилась на него сверху вниз, не зная, смеяться, извиняться или тонуть от стыда. Красноглазый не успел ни среагировать, ни увернуться. Тело, ещё не полностью осознавшее нелепость ситуации, оказалось беззащитным перед неожиданным ударом. Её лёгкое, но полное решимости тело обрушилась прямо на него, встретилось с его промокшей одеждой, а лицо, испуганное и виноватое, оказалось настолько близко, что он мог пересчитать каждую веснушку на её щёках. Воздух между ними застыл. Он видел в её взгляде искренность, смятение, и при этом детское упрямство, с которым она, кажется, и сама ещё не успела разобраться. Влага, стекающая с её волос, касалась его кожи, а дыхание, лёгкое и частое, выдаёт удивление не меньше его собственного. Как…? Как она выбила его из привычного ритма, буквально свалившись на него, заставляя забыть о всём, кроме того, что вот она — рядом? Тот даже не сразу осознал, что даже не дышит. Мир вокруг сузился до одного момента, этого мгновения, этой тишины, этого слишком близкого взгляда. Наконец, его губы дрогнули. — Ты… — голос прозвучал чуть ниже и тише, чем обычно, давая понять, что он и сам не был уверен, хочет ли вообще что-то сказать. Её дыхание такое ощутимое, тёплое и частое, скользящее по его коже. Её руки прижимаются к его груди, тонкие пальцы сжимаются на ткани. Эта неосознанная близость была для него чем-то совершенно чуждым, нестерпимым. Тело напряглось в тот же момент, когда до него окончательно дошло, что произошло. Её вес на нём. Её тепло. Её прикосновение. Непозволительно. Порыв был инстинктивным. Не грубо, но твёрдо, он схватил её за плечи, пальцы обхватили ткань одежды, отрывая её от себя с той же решимостью, с которой он обычно избавлялся от всего, что вторгалось в его личное пространство. Резкое движение, и вот уже между ними вновь появилось расстояние. Рэмми теперь сидела в воде перед ним, всё ещё растерянная, с широко распахнутыми глазами, но уже не прижималась к нему так беззастенчиво. Эмир шумно выдохнул, признавая про себя, что эта девчонка — сплошное несчастье. Он словно только что выбрался из слишком узкого коридора, в котором стены грозили сомкнуться. Ладони сжались в кулаки, пряча остатки неприятного ощущения, которое оставила её кожа на его собственной. Плавными, но напряжённым движениями он стал подниматься. Вода, стекшая с его тела, не могла скрыть того, как он сдерживает свою ненависть к этому ощущению чуждого вторжения. Он был замкнут, спокойный, но его взгляд всё равно не мог не выразить недовольства. Алые глаза устремились на неё с той самой недосягаемой высоты, показывая, что присутствие девочки ниже его уровня, а её действия недостаточно продуманы для его мира. — Не делай больше так. Не прикасайся ко мне, — голос был низким, сдержанным, но с неприязнью, как у человека, усталого от повторяющихся неуместных ошибок. И тут же отвёл взгляд, не давая ни малейшего шанса себе увлечься её образом. Разум точно знал, что с этим не стоит заигрывать. Но тело… тело было трудно игнорировать. Что-то не позволяло ему показать ей, что бывает с теми, кто так легко может пренебрегать тем, что вызывает у того недовольство. Леденящая вода обвила девичье тело, пробираясь под одежду и заставляя дрожать от макушки до самых пальцев ног. Воздух вырвался из груди коротким, удивлённым писком. Рэмми, едва очнувшись от падения, осталась сидеть в реке, сливаясь с холодом, с этой прозрачной, колкой стихией, как потерянный детёныш, случайно оказавшийся среди льдин. Мгновение назад он был рядом. Она упала прямо на него, теплая, испуганная, неловкая. А теперь… он уже стоит. Выпрямился. Величественный и угрожающе спокойный. Поднялся из самой воды, а она так и осталась внизу, в этой лужице растерянности, с гулко бьющимся сердцем и трясущимися плечами. Широко раскрытые глаза блестели, как два озера под лунным светом, в которых отражалась и её растерянность, и замешательство, и искреннее удивление. Всё в ней замерло, кроме хвоста, который трепетно дрожал. Мокрые ушки поникли, пригладились от испуга. Его голос… глубокий, строгий, насыщенный чем-то странным и непонятным… В нём было что-то, что резало её изнутри. Не злоба. Но холод, отчуждённость. Тайна. Неизвестность. Он говорил, а она жадно ловила каждое слово, чуть наклонив голову вбок, как делают зверята, прислушиваясь к опасности. И в этом движении вся её лисья природа. Осторожная. Инстинктивная. Настороженная. — Нельзя… прикасаться? — повторила она с чистой искренностью, не сразу поняв, что именно тот имеет в виду. Голосок прозвучал тихо, почти шёпотом, вопрос родился сам, без разрешения. Она пыталась понять. Правда. Не из упрямства, не из глупости, а из той самой врождённой тяги к запретному, к загадкам, что горит в крови каждого лиса. Её любопытство было живым, и от этого она даже не заметила, как стиснула в пальцах край своего мокрого подола. — Почему?.. — глаза бегали по его лицу, стараясь разгадать выражение, которое постоянно ускользало, и казалось, что оно принадлежало не живому существу, а тени. Вода по колено холодит кожу стоящего, но его это не волнует. Он привык к холоду, как привык к пустоте, к одиночеству, к тишине, в которой никто не вторгается в его личное пространство. А теперь вот она. Маленькая, дрожащая, вся промокшая, с глазами, полными чистого, ничем не испорченного удивления. Девочка сидит в воде, будто её место всегда было именно здесь, прямо под ним. В её взгляде не страх, не беспокойство, не осознание границ, которые он так старательно выстраивал вокруг себя всю жизнь. Только интерес. Только чистое, безраздельное любопытство. Его брови немного хмурятся. Она спрашивает, почему. Как будто это можно объяснить. Подобрать слова и вложить их в форму, доступную пониманию. Он знает, что она не поймёт, как неприятно чувствовать тепло чужого тела, когда ты всю жизнь жил в холоде. Как раздражает даже случайное касание, даже лёгкий толчок воздуха от чужого присутствия. Не поймёт, как он годами оттачивал дистанцию, чтобы никто не мог нарушить его личное пространство. Эмир долго смотрит на неё, впитывает каждую деталь. Влажные волосы, облепившие её лицо, дрожащие от холода плечи, опущенные лисьи ушки, которые только подчёркивают её вопрос, делая его ещё более... неотвратимым. Он делает шаг назад. Вода слегка плескается, но не заглушает его голоса, когда тот произносит. — Потому что не стоит. Произнесённые слова звучат спокойно, но в этом спокойствии недвусмысленный приказ. Он не поясняет, не объясняет, не собирается раскрывать ей своих мотивов. Просто ставит границу, и этого достаточно. Пристальный взгляд снова приковывается к веснучатому лицу. Может, он даже чувствует что-то, лёгкое напряжение в воздухе, дрожь в груди, неестественность ситуации. Непривычно, чтобы кто-то сидел перед ним вот так, в воде, глядя снизу вверх, совершенно открыто, без страха, но с бесконечным любопытством. Тот снова отворачивается, разрывая контакт. — Вставай, — добавляет безразлично, стараясь сделать вид, что её положение и промокшая одежда вообще не его дело. Потому что так и есть. Потому что так и должно быть. Можно было бы просто выйти на берег, разорвать этот неловкий момент, оставить её здесь одну, чтобы сама разбиралась с последствиями своей же глупости. Но он почему-то не делает этого. Его ноги приросли ко дну, а тело к этому месту. Не в первый раз его прознает ощущения, что сама судьба удерживает его там, где он не собирался задерживаться. И всё же, он не смотрит на неё. Не даёт ей этой привилегии. Но каждое её движение, каждое дрожание плеч видит боковым зрением, считывает так же легко, как если бы мог читать мысли. Она всё ещё не встаёт. А значит, и он остаётся и не позволит себе выйти первым. Оставить её здесь, в холодной воде, мокрую и растерянную, было бы неразумно. Не потому, что он заботится. Просто... так не должно быть. Рэмми остаётся в воде до последнего. Ледяная вода сковывает её тело, но не душу, та кипит. Внутри появляется глухое раздражение, растущая досада, что плавно переплетается с обидой. Почему он всё время говорит так уклончиво? Почему на её вопросы нет прямых ответов? Они растворяются в его тишине, разбиваются о его холод, как волны о берег, и оставляют после себя только холодное эхо непонимания. Что бы она ни спросила, он всё равно не скажет. Как стена. Молчаливая, твёрдая, чужая. Девушка резко опускает взгляд, вонзая пальцы в мокрый гравий дна, пытается за что-то зацепиться. Медленно поднимается. Вода стекает по её ногам, по дрожащим от холода рукам, по промёрзшей спине. Её тонкие плечи сжимаются, а ладони сами собой тянутся обнять себя, хоть какое-то тепло, хоть какая-то защита. На мгновение её взгляд вновь касается его — внимательный, изучающий. Она проверяет, стоит ли он ещё, не ушёл ли, не разрушился ли, не исчез, не обжёгся ли, как она. Убедившись, что он в порядке, целый, невозмутимый, как всегда, девочка склоняет голову вниз. Из её лёгких вырывается тёплый пар, и она выдыхает прямо на свои покрасневшие, замёрзшие пальцы, надеясь хоть немного согреться. Шаг. Потом ещё один. Ноги тяжелеют, сопротивляются, но она всё же выходит на берег. Каждое её движение как маленькая победа над собой, над телом, над ощущением брошенности. Она не знает, что ждёт за пределами этой воды, но знает точно, здесь его мир, в котором она чужая, и ей не выжить, если будет оставаться на дне. Только вот... она не одна. Он идёт за ней. Молча. Без звука. Без желания ускорить шаг. Как её собственная тень, от которой не сбежать даже на суше. Его шаги не слышны, но она знает, что он рядом. Чувствует. Слишком близко. Словно не отпустил, словно не может. Он будто бы... привязан. Незримо. Не телом — душой, инстинктом, чем-то, от чего не избавиться даже силой воли. Само его существо не понимает, зачем идёт. Но не может не идти. Где-то глубоко внутри, под всеми слоями холодной защиты, что-то откликнулось. Что-то, что не поддаётся разуму. Её шаги зовут его, даже если она этого не хочет. Даже если он этого не хочет. Они выходят на берег, тяжело, будто вырвались не просто из реки, а из какой-то чужой, ледяной реальности. Вода стекает с одежды, оставляя на дорожке из плитки темные пятна. Воздух чуть теплее, чем речная прохлада, но не настолько, чтобы согреть. Особенно её. Рэмми молчит. Она не жалуется, не ёжится, не выказывает ничего, что могло бы быть воспринято как слабость. Только ладони, сжимающие себя за локти, выдают её. И мелкая дрожь, которую она старательно прячет за ровной осанкой. Просто стоит, пока мокрые пряди стекают по щекам, пока ноги подкашиваются от холода. Потом медленно поворачивается к нему. Её взгляд не укор, не просьба. Он просто есть. Прямой, ясный, как зеркало, в котором можно увидеть всё, если хочешь смотреть. Эмир замирает. Останавливается так же, как она. Его разум по привычке продолжает сканировать каждую её дрожь, каждый вдох, каждую несказанную эмоцию. Она не просит, но это молчание звучит куда громче любых слов. Он не подойдёт. Не обнимет. Не даст свою одежду. Это было бы слишком. Неправильно. Слишком близко. Но он и не уйдёт. Его присутствие рядом как щит, как сдержанный обет. И пока она смотрит, он смотрит в ответ. Без слов. Без выводов. Стоит рядом. Не как защитник. Не как враг. Как наблюдатель, которого невидимой нитью тянет к ней. Лишь ветер, шуршащий в кронах деревьев, осмеливается нарушать эту тишину. Лисичка не выдерживает первой. Что-то внутри всё-таки толкает её, не просто любопытство, а желание понять. Настоящее, болезненное стремление докопаться до сути. — Почему ты так… отреагировал? — её голос звучит негромко, хрупко, но в нём решимость. Она не боится его. Она боится незнания. Тот смотрит на неё, и в этом взгляде нет ни раздражения, ни гнева. Только холодное, застывшее что-то, что не даёт пробиться к тому, что прячется глубже. Он молчит, взвешивает каждое слово, прежде чем сказать. И, наконец, голос раздаётся — глухой, ровный, без малейших всплесков эмоций. — Не прикасайся ко мне больше, — произносит тихо, но твёрдо. В этих словах не просьба, не мольба. Это приказ. Чёткий и окончательный. — Я от этого… ломаюсь. Тут же отводит взгляд. Не хочет видеть, как эти слова лягут в её сознание. Но всё равно чувствует, как воздух между ними меняется. Что-то невидимое сдвинулось в ней, в нём, в этом самом моменте. А потом снова тишина. Но теперь она иная. Уже не пустая, наполненная смыслом, болью, и каким-то странным взаимным принятием.