Глава 17.

Рэмми стояла возле пруда, промокшая до нитки, с обжигающим холодом на коже, который больше не пугал, а растворялся в чём-то глубже. Холод цеплялся к телу, просачивался под одежду, сливаясь с тем ледяным ощущением, что сжирало её изнутри. Влажные пряди прилипли к лицу, спутались с ресницами, но она даже не пыталась оттереть их. Всё внимание было где-то в другом месте. Внутри. Там, где обрывки мыслей и слов крутились, как листья в воронке ветра. Всё её существо было поглощено мыслями, рассыпанными в голове, как стеклянные бусины, не складывающиеся в узор. Его слова раз за разом всплывали в её голове, словно эхо, не теряя силы. «Не прикасайся ко мне больше. Я от этого… ломаюсь.» Ломаюсь. Слово упало в её сознание тяжёлым камнем, подняв рябь. В нём не было гнева. Не было раздражения. Лишь холодная, неизлечимая рана, зияющая где-то под кожей этого существа. Он не отталкивал из злобы. Он защищался. Как раненый зверь, который давно перестал верить, что прикосновение может быть добрым. Рэмми казалось, что она коснулась не тела, а раны. Глубокой, не заживающей. И сейчас между ними не расстояние, не вода, не холод… а страх. Его страх. И её беспомощность. Она опустила глаза, глядя на собственные ладони, розовые от холода. Именно эти руки… стали угрозой? Её прикосновение? Её невольное касание? Как же так? Её пальцы никогда не причиняли боли. Они гладили, согревали, утешали. Но с ним наоборот... С ним всё было перевёрнуто. Мир, где доброта воспринимается как яд. Такого она ещё не видела. Никогда. Хотя что-то отдалённо знакомое шевельнулось внутри, тонкая тень понимания, вытянутая из собственного опыта. Лисичка знала это чувство. Каждый раз, когда чужие пальцы скользили по её запястью, проникали в волосы, накрывали шею, она сжималась в комок. Не снаружи, а глубоко внутри. Будто липкое нечто, чужое и хищное, вторгалось в самое сокровенное. Это было мерзко. Отвратительно. Как грязь на чистой воде. Теперь она смотрела на того, кто стоял рядом, промокший, холодный, молчаливый. На того, чью душу невозможно было коснуться, не оставив трещину. И вдруг поняла, что он чувствует то же самое. Только сильнее. Только острее. Его тело, разум, сама суть отторгали прикосновение, как что-то болезненное, чуждое, опасное. Человеческое тепло обжигало его, как и её жгли прикосновения Мэрлина. Эмир совсем другой. Словно создан из ночи и холода и боится жара. Боится, что если хоть одна искра коснётся его, то всё то, что он так тщательно заморозил внутри, вспыхнет, и он исчезнет. Распадётся на осколки, которые уже не собрать. Его душа казалась замёрзшим озером. Гладким, хрупким, таящим бездну под поверхностью. Почему? Снова и снова звучало в её голове, как заевшая пластинка. Почему прикосновение, в котором нет боли, вызывает в нём ужас? Почему тепло — это угроза? Может, потому что однажды оно предало. Может, чьи-то руки действительно были тёплыми, но сжимались слишком сильно, оставляя синяки. Может, голос, что звал его нежно, в следующую минуту кричал, ломал, приказывал. И теперь всё, что должно было утешать, стало отравленным. Зараженым. Осквернённым. Рэмми чувствовала, что дело было не только в прикосновении. Он не просто избегал телесного контакта, а прятался. Словно само существование под чьим-то взглядом причиняло боль. Он боялся быть увиденным до конца, раздетым не снаружи, а изнутри, до самой сердцевины, где трещины расходились паутиной. И её ладонь, едва коснувшаяся его, стала ударом. Не по телу, а глубже. Она дотронулась до обнажённого нерва, до той части, которую он хранил за семью замками. И от этого он дрожал. Не от холода. А от того, что ледяная оболочка дала трещину. Она не злилась. И не держала обиды. Вместо этого в груди разливалось что-то иное, медленно, густо, почти с болью. Это было понимание. Глубокое, пронизывающее. И вместе с ним нежность. Мягкая, бескрайняя, такая огромная, что казалась лишней для её маленького тела. Она переполняла её, вырывалась во взгляде, в дыхании, в желании просто быть рядом, не трогая, не мешая, лишь оставаясь. Да и сам он ведь даже не был агрессивным. Ни криков, ни раздражения, ни той вспышки ярости, которую она привыкла видеть в других, особенно в своём возлюбленном. От Эмира веяло сдержанностью, отточенной до совершенства. Тишина, взгляд, тон как клинок, не поднимающийся зря. И всё же сила ощущалась каждой клеточкой. Невидимая, но давящая. Та, перед которой инстинкты сами приказывали замирать. Даже Сикариус… да, даже он, казалось, опасался этого молчаливого дампира. А иначе зачем вся эта цепь запретов? Зачем так остервенело закрывать её от этих встреч? Зачем прятать, уводить, запрещать ей приближаться к нему? Оборотень чувствовал эту угрозу, и пусть не показывал, но выбирал держать её на расстоянии от Эмира. Тонкой ниткой власти, ревности... или страха. И в какой-то момент она осознала, что тот боится. По-настоящему. Не так, как боятся смерти или боли, а глубже. Он боится её потери. Боится, что она выберет тепло и понимание, которое не нашла в нем. Он может скрывать это под маской силы, может притворяться, что всё под контролем, но если бы страха не было — не цеплялся бы так. Не вырывал бы её из чужих рук. Мысли о любимом волке кольнули сильнее ледяной воды. Как она теперь будет объяснять ему то, что случилось? Почему одежда промокла до нитки, а кожа пропиталась запахом речной сырости, холодом и… Эмиром? Он почувствует. Он всегда чувствует. Этот едва уловимый шлейф холода, будто отпечаток чужого прикосновения, не сотрётся так просто. На выражении её лица мелькнула тревога. Одежда липла к телу, каждое движение напоминало о недавнем падении. Волосы спутались и облепили щеки. Лапки босых ног мерзли на сырой земле. Она выглядела… не так, как должна была. Не так, как тот привык её видеть — чистую, подчинённую, аккуратно расчёсанную, в платьях, которые сам выбирал. Он разозлится. За то, что она была неосторожной. За то, что попала в ситуацию, которую не контролировал он. И за то, с кем она в этой ситуации была. Её спутник, будто сотканный из теней и терпеливого молчания, не удостаивал её прямого взгляда. Его глаза скользили мимо, по очертаниям плеч, по слабо заметной дрожи в промокших пальцах, по линии губ, прикушенных от сдерживаемого напряжения. Казалось, он не замечает её вовсе… но при этом знал слишком многое. Он ощущал каждый её жест, как та переминается с ноги на ногу, пряча растерянность; как обнимает себя за локти, в тщетной попытке вернуть тепло; как втягивает голову в плечи, и хочет спрятаться в собственной тени. Лисичка могла молчать, но он всё равно слышал. Могла прятать глаза, но он всё равно видел. Эмир не читал её мыслей, но ему это было и не нужно. Всё, что бурлило внутри, отзывалось в нём тонкими вибрациями, казалось, сам воздух впитал напряжение от невыраженных чувств. Он ощущал этот комок в горле, тяжёлый и колючий, который она глотала вместе с холодом. Чувствовал, как натянутой становится тишина между ними. И знал, что девочка уже не здесь. Её разум сбежал вперёд, туда, в дом, где ей давно не принадлежит ни голос, ни выбор. Где каждое движение продиктовано страхом, а поступки одобрением извне. Где чужая воля слишком крепко вплелась в её собственную. Его глаза, цвета затухающего огня, смотрели на неё сдержанно. В них не было вспышек гнева или злости, только тревожное, какое-то болезненное спокойствие. Он чувствовал всё до последней вибрации. Её стыд, страх, спрятавшийся в груди, и сомнение, тянущее вниз, как мокрый плащ. Но больше всего ту самую осторожность. Она как стекло между ними. Он не трогал её, и она тоже старалась не задеть его, даже словом, даже взглядом. Не потому, что не хочет. А потому, что не может. Потому что боится что-то сломать. Понять не до конца. Или сделать хуже. И в этом было что-то неправильное. Что-то… личное. Он отводит взгляд нарочито медленно, словно это даёт ему иллюзию контроля. Но даже так, её эмоции продолжают жить в нём почти как его собственные. Они проникают внутрь и царапают. А рыжеволосая всё ещё рядом. Мокрая, хрупкая, не задаёт больше вопросов, но вся состоит из одного единственного: «Поймёшь ли ты меня?» Он уже понял. Слишком хорошо. Наконец-то её взгляд всё же поднялся. Мягкий, несмелый, неторопливо, изучающе. В этих голубых глазах скрывалась не просто попытка понять, а жажда прикоснуться к истине, которую он скрывал за ледяной маской. Рыжие волосы прилипли к щекам, капли стекали по шее, но она не замечала холода. Губы дрогнули от сплошной борьбы с чем-то внутри. Говорить или молчать? Протянуть руку или снова спрятаться в скорлупу безмолвия? Она сделала вдох, полный нерешительности, и всё же начала. — Я… могла бы вынести тебе плед… но… Слова упали, как пушинка в бездну, почти неслышные. И всё же в них было больше тепла, чем в любом огне. И как только слова покинули её губы, она сгорела от стыда. Резко опустила голову, спрятала глаза, извиняясь за смелость. Не должна была. Не имела права. Мелькнуло осознание, что слишком хрупка, слишком мала, чтобы предлагать что-то ему — существу из льда и тьмы. Пальцы подрагивали, ресницы затрепетали, дыхание сбилось. Она впервые по-настоящему почувствовала, как пронизывающий холод добрался до костей. И всё же это был не тот мороз, что снаружи. Внутри всё стыло от страха и неуверенности. Слишком много «но», стиснутых в её горле. Слишком много страха. Девушка словно ощутила, как тень Сикариуса ложится ей на плечи даже здесь. Его ревность, власть, запреты — всё ещё держали. Даже здесь. Даже в этом мёртвом, недвижимом воздухе, наполненном лишь шепотом воды и чужого молчания. А Эмир… он смотрел. Молчал. Не двигался. Но в его взгляде, остром и проникающем, было понимание. Он не нуждался в объяснении. Он видел всё. Она боится не воды, не холода, не его самого. Она боится, что забота обернётся болью. Что кто-то узнает. Что её найдут. В этом оборванном предложении была вся её суть. Нежность, замаскированная страхом. Она хотела, отчаянно, по-настоящему. Хотела заботиться, быть полезной, нужной. Но чья-то тень всё ещё держала её за горло. И он это понял, услышал. Не словами, а глазами, сердцем, тем остатком человечности, который всё ещё жил в нём, глубоко под льдом. Фраза оборвалась на полуслове не потому, что она забыла, что хотела сказать. А потому что знала — он поймёт. Понимает уже сейчас. Он уловил не только смысл, но и суть. Но ничего не ответил. Не двинулся, не нарушил хрупкого равновесия. Лишь его багровые глаза, такие глубокие, пронизывающие, видящие насквозь задержались на ней чуть дольше, чем было нужно. В этом взгляде не было давления, только молчаливое «я рядом», которое тот не умел сказать иначе. А затем отвёл взгляд. Медленно, осторожно, как будто каждое движение могло обжечь. Это было не бегство и не равнодушие. Это был жест — редкий, хрупкий, важный. Он дал ей воздух. Пространство, свободное от ожиданий и чужих требований. Но не ушёл. Не отступил, как прежде. Не скрылся в тени, не растворился. Он остался. Его шагов не было слышно, потому что он их не делал. А слов, потому что они не были нужны. Всё, что он мог дать сейчас — это быть. Просто быть. Без прикосновений. Без вторжения. Присутствие, тёплое в своей немоте, и в то же время тяжёлое, как весь мир, что давил на её плечи. Каждая клеточка её тела кричала, что пора уходить. Бежать к теплу, укутаться в одеяло, спрятаться в податливом коконе ткани и забыться. Платье, облепившее кожу, уже не просто холодило, а давило. Волосы прилипали к лицу, капли медленно ползли по щекам, смешиваясь с солью, которой там не должно было быть. Она дрожала, не от холода, нет. От того, что не могла сделать и шага вперёд. Тут, под нависшими кронами, в мягком, глухом сумраке сада, мир был другим. Задержанным, как вдох, который не хотят выпускать. Укутанным тишиной, пронзительно бережной, как редкое прикосновение. Здесь никто не смотрел. Здесь никто не приказывал. Здесь не было его. Не было голоса, что звучал внутри неё даже в его отсутствие. Не было властного взгляда, прожигающего изнутри. Не было требований, которым она училась подчиняться быстрее, чем успевала осознать. Здесь не было Сикариуса. Лишь мягкая тень деревьев и чужая фигура рядом, такая же промокшая, такая же чужая миру, как и она сама. И в этом странном покое, где даже ветер казался осторожным, девушка впервые почувствовала… не свободу. Нет. А возможность хоть на мгновение не быть ничьей. Эмир стоял рядом, а от его тела поднимался тонкий фиолетовый дым, как дыхание из другого измерения. Он исходил не от кожи, не от ран, а, казалось, из самой его души. И воздух рядом с ним становился плотнее. Спокойнее. Лишённый тревог, как будто этот дым забирал с собой её страх, вытягивал, скручивал и уносил. Пространство шевелилось, но не от ветра, а от него, от этой потусторонней силы, которой он, кажется, уже не замечал. Или просто привык быть ей. Она взглянула на него. Долго. Внимательно. И впервые позволила себе не бояться этого молчания. Оно не давило, скорее укутывало. Не сдерживало, а держало. Может, именно потому не хотелось уходить. Потому что пока она мокрая, замёрзшая и немая — он рядом. Пока она не вернулась в дом, где правит другой, то этот, стоящий рядом, всё ещё здесь. И этот фиолетовый туман, странный, как наваждение, медленно касался её кожи. Мягко, ласково, не оставляя ожогов, только ощущение, будто та не одна. Пальцы на её руках снова дрогнули, и она тихо вздохнула. Всё равно придётся вернуться. Всё равно придётся солгать, объяснить, оправдаться. Но не сейчас. Сейчас тишина. И он. И этого достаточно. Ткань одежды безжалостно тянула вниз, сама природа наказывала за порыв, неосмотрительный, детский, глупый. Но не это волновало её больше всего. Он всё ещё был рядом. Не ушёл. Не исчез, как имел полное право. Не сказал ничего язвительного, не выразил раздражения. Просто остался. Стоял, как страж, такой же мокрый, окутанный фиолетовой дымкой, слегка дрожащей в воздухе, словно его сила просачивалась наружу через трещины в контроле. Рэмми снова взглянула на него исподтишка, украдкой, боялась, что он исчезнет, если взглянуть прямо. Он не смотрел на неё, но всё его тело выдавало присутствие — чёткое, осознанное, направленное. Он не просто ждал. Он был здесь ради неё. «Почему ты не уходишь?.. Почему не злишься?.. Ты же должен…» Рыжеволосая не могла понять, почему он не отвернулся. Почему не бросил ни одного слова осуждения, хотя вся эта сцена — её вина. Она первая бросилась, она нарушила его границы, его холод, его молчание. Она заставила его утонуть в чём-то, что, казалось, ломало его изнутри. И всё же он стоял. Здесь. С ней. Его взгляд красных глаз тяжёлый, почти обжигающий, но всегда безмолвный, вдруг задержался. Застыл. И не на лице девочки, не на её взгляде, и не на дрожащих от холода пальцах. А на тонкой полоске, плотно обхватившей её шею. Ошейник. Он почти не выделялся, тёмный, аккуратный, без украшений, словно часть её одежды, сливаясь с мокрой тканью. Но Эмир видел. В этом взгляде не было удивления, только напряжённая, тягучая тишина. Он не пошевелился, даже дыхание стало ровнее, как будто от этого зависело больше, чем можно сказать словами. Ветер чуть взъерошил её мокрые волосы, и ремешок на её шее чуть качнулся, словно осознавая, что стал объектом внимания. И тогда, пусть даже на мгновение, в глубине рубиновых глаз мелькнуло то, чего он обычно не позволял. Беспокойство. Или… раздражение? Глаза сузились. Незаметно. Он не сдвинулся, не выдал ни единой эмоции. Но что-то изменилось. Восприятие. Его внутренняя карта мира, в которой Рэмми была частью опасной конструкции, вдруг обозначилась новой чертой — красной, тревожной. «Ты даже не знаешь, что носишь на себе…» — всего лишь мысли в его голове, для которых сейчас не время. Но взгляд.. сейчас он смотрел на неё уже иначе, внимательнее, глубже. Вглядывался не в лицо, а в саму суть, что пряталась за ошейником. Это было не просто украшение. И рано или поздно, с этим придётся что-то делать. И вот, как назло, это редкое, хрупкое и почти священное молчание разлетается в клочья. — Рэээмми! — голос протяжный, мальчишеский, но с той интонацией, которую не спутать. Звали всерьёз. Искали. Беспокоились. Рэмми вздрогнула. Как будто кто-то разом вырвал её из тихой воды, наполнив уши шумом. Она обернулась на зов, едва не поскользнувшись на мокрой траве. Хныкнула, жалобно и испуганно. В её взгляде читалось то самое детское «не сейчас», как у ребёнка, которого застигли на месте преступления. Та не была готова, не к чужим взглядам, не к словам, не к объяснениям. Этот момент был её. Их. Хорошо, что это всего лишь Орео. Не Сикариус. Хоть что-то ещё спасено. Её пальцы вцепились в подол мокрого платья, тело непроизвольно подалось ближе к Эмиру, как к укрытию, но не дотронулось. Лишь тенью, мысленно, внутренне. Стоящий рядом немного прищурился, взгляд метнулся в сторону голоса. Его выражение не изменилось, всё та же ледяная безмолвность, но в ней появилось напряжение. При этом он не отпрянул, не исчез, не оттолкнул. Но что-то в нём закрылось. Как невидимая занавесь, мгновенно опустившаяся между ним и всем внешним. Ветер чуть тронул его мокрые волосы, и фиолетовая дымка, струящаяся от его тела, заметно потемнела, сгустилась, обволакивая мужское тело всё стремительнее. — Он ещё не видит нас, — произнёс шёпотом. — Иди. Он не приказывал, не звал, просто сказал, оставляя выбор за ней, но заранее зная, что выбора нет. Орео приближался. Быстро. Их могло застать будущее. А она... Она всё ещё была здесь, с ним. На секунду дольше, чем позволено. — Эмир… — её голос почти утонул в густом воздухе между ними. Она не знала, зачем говорит. Не знала, что хочет сказать. Только чувствовала, что нужно что-то оставить. Хоть слово, хоть звук, чтобы он остался с ней, даже если исчезнет. Тот не повернулся. Не шевельнулся. Только фиолетовый дым у его плеч чуть дрогнул, точно уловив дрожь её слов. — Спасибо… что не ушёл сразу, — пробормотала она, глядя ему в спину. Он услышал. Она знала это. Знала по тому, как напряжённо на миг затаился воздух. По тому, как еле заметно сжались его пальцы, будто он хотел что-то сказать в ответ, но выбрал молчание. И дальше просто… исчез. Не с шорохом, не с вспышкой, а как тень, растворившись в собственном дыме. И в тот же миг послышались шаги. Быстрые, лёгкие, спешащие. — Рэмми?? Орео выглянул из-за деревьев и тут же застыл на месте, уставившись на неё с непониманием. — Что ты… — его карие глаза скользнули по её мокрой одежде, сбившимся волосам, алым пятнышкам от холода на коже. — Ты в речке купалась?.. Ты ж вся дрожишь! Он подскочил ближе, будто готов был укутать её собой, но девочка машинально отступила на полшага, так и не отводя взгляда от того места, где ещё секунду назад стоял Эмир. Там всё ещё витал остаток дыма. Её сердце всё ещё было там. Он быстро сближает расстояние, не давая ей уйти. Резко, но не грубо хватает за плечи, вцепляется пальцами в мокрую ткань платья и заставляет её повернуться к себе лицом. — Рэмми… — голос становится ниже, напряжённее. Его ноздри дрожат, собачий нюх уже уловил то, что не подвластно человеческим глазам. Он медленно прищуривается, оценивая её, как тот, кто учуял на своей территории чужака. Девушка вздрагивает. На лице ни тени лжи, только дрожащая усталость и печаль. Она не сопротивляется, не пытается вырваться. Только её ушки, чуть заметные в рыжих волосах, опускаются вниз в мольбе. Глаза широко распахнуты, и в них немая просьба. Молчаливая надежда, что хоть он сможет понять. Сможет прикрыть. Сможет не выдать. — Пожалуйста… — её губы едва шевелятся, но её собеседник слышит. Чувствует, как по её коже пробежал морозок страха. Не перед ним. Перед тем, кто может появиться следом. Тот, чьё имя она даже не решается произнести. Сикариус. Парень вздыхает, тяжело и резко, опуская руки. Его взгляд меняется. Теперь в нём не просто подозрение, а тревога и странная решимость. — Пойдём. Быстро. Пока он не заметил. Я… что-нибудь придумаю. Скажу, что ты в саду упала. Или что я тебя толкнул… — он бросает взгляд в сторону деревьев, будто боится, что тень кого-то чужого до сих пор стоит где-то за ними. Она кивает. Без слов. Всё её тело дрожит, но внутри медленно поднимается чувство, похожее на облегчение. Её хоть кто-то готов защитить. Хоть кто-то в этом доме всё ещё её, а не его. Орео идёт впереди, широкими, решительными шагами прорезая путь сквозь дневную тишину, щитом укрывая лисичку от любого взгляда. Чутко прислушивается, замирая у каждого поворота, будто чует опасность даже в пустом коридоре. Его уши настороженно дёргаются в разные стороны, в полной боевой готовности, как у зверя, что ведёт свою стаю в логово. Рыжая идёт за ним, укутанная в собственный страх и холод, промокшая до нитки. К счастью, дом погружён в тишину. Ни скрипа пола, ни грохота посуды, лишь отдалённое гудение старых труб. Сикариус, должно быть, в своей комнате. И это единственное, что сейчас играет на руку. Мэрлина нет, возможно, ушёл в город или по поручению. Остальные жильцы, хоть и приглядываются, но не представляют реальной угрозы. Не осмелятся пересечь черту. Парень останавливается у ванной. Оглядывается. Никого. Щелчок замка, и дверь плотно захлопывается. Он поворачивается к Рэмми, его глаза вспыхивают вопросами, но голос по-прежнему остаётся сдержанным. — Что это было? — коротко, почти отрывисто. — С кем ты была, Рэмми? Она молчит. Сжимает ладони у груди, отворачивается, будто бы в стыде или страхе. Он делает шаг ближе, не дотрагивается, но его присутствие ощущается как давление. — Я хочу помочь, правда, — продолжает он уже тише, больше заботливо. — Но если ты… если ты делаешь что-то против моего Господина… — он замирает, глаза сузились, голос становится хриплым. — Я не смогу это просто так оставить. Молчание затягивается, в нём нет угрозы, но чувствуется, что он не просто пёс, а цепной зверь, готовый рвануться, если потребуется. И если рыжеволосая действительно пойдёт против Сикариуса… он будет кусать. Взгляд голубых глаз медленно поднимается на него, дрожащий, растерянный. Плечи девушки всё ещё подрагивают от холода, капли с волос падают на плитку, разбиваясь на крошечные лужицы. Она сжимает край мокрого платья, словно пытается спрятаться за тканью от его настойчивого взгляда. — Не думай так, — просит она тихо, но с силой, неожиданной для её обычно робкого тона. — Пожалуйста… Тот в ответ не двигается, его глаза всё ещё пронзают, как острые иглы, изучают каждую черту её лица, каждый вздох, ища ложь. Она делает шаг к нему, всё ещё держась за ткань, как за спасительный якорь. — Я… я дорожу им, — голос срывается на шёпот. — Не меньше, чем ты. Он слегка прищуривается, его ноздри раздуваются, и нюх улавливает всё: страх, волнение, отголоски другого запаха. Парень знает, что она не лжёт. Но знает и другое — запах Эмира до сих пор витает вокруг неё, прилип к коже, как второе дыхание. Орео медленно опускает взгляд, напряжённая поза чуть расслабляется. Делает шаг назад, но не убирает настороженность. — Тогда скажи мне, зачем ты была с ним. Ты же знаешь, что Кира этого не одобряет. Рэмми молчит. Она тонет в собственных мыслях, пытается подобрать слова. Не оправдаться, а объяснить. Но всё внутри запуталось, сердце всё ещё бешено колотится. Она лишь смотрит в карие глаза, умоляя поверить, не требуя, а надеясь. И в этот момент та кажется особенно хрупкой. Настолько, что даже он, верный пёс Сикариуса, вдруг чувствует, если толкнуть её сейчас, она не оттолкнёт в ответ, а просто упадёт. Веснушчатый смотрит на неё в ответ, но вдруг резко фыркает, отходит от и поднимает руки, будто только что коснулся чего-то запретного. — Вот же… — выдыхает он раздражённо и тут же направляется к раковине. — Этот запах... Открывает кран, и начинает яростно тереть руки, пытаясь стереть с себя следы чего-то чуждого. Мыло скапливается в густую пену, а он продолжает бормотать, самому себе. — Сильный… слишком сильный. Как от древнего, опасного... могущественного. Он буквально въелся в кожу. Как же так.. Вода стекает в раковину, смывая белую пену, но тот не останавливается, движения резкие, почти судорожные. Его уши прижаты, хвост раздражённо дёргается. Лисичка всё это время стоит позади, прижав к себе руки, голова слегка опущена, волосы мокрой вуалью на щеках. Она растворилась на фоне ярости того, кто был рядом, но её голос звучит неожиданно ясно. — Можешь… что-нибудь мне принести? Переодеться… Он резко оборачивается, снова ловит взгляд, такой неловкий, несмелый. В нём нет ни капли дерзости, только стеснительная просьба, покрытая холодом и стыдом. Орео сжимает зубы, шумно выдыхает и кивает, словно нехотя, но всё же сдерживает себя. — Сиди тут. Я сейчас. Вытирает руки о полотенце, бросает на неё последний подозрительный взгляд, и выходит из ванной, оставляя за собой слабый запах чистого мыла и тревоги. Затем идёт по коридору с тишиной, шаги бесшумны, как у настоящей собаки на охоте. Он чувствует, как напрягается каждый мускул, когда рука тянется к дверной ручке комнаты Сикариуса. Осторожно поворачивает, дверь слегка приоткрыта, и он заглядывает внутрь, как в клетку с хищником. Оборотень сидит на краю кровати, уткнувшись в телефон. Белые уши дергаются, уже слышат приближение. Через пару секунд он поднимает голову. Взгляд тяжёлый, колючий, с ноткой скуки, переходящей в опасный интерес. Он будто говорит без слов: «Ну? Где она?». Орео сглатывает, инстинктивно поджимает уши и делает шаг внутрь. — Она… — быстро отвечает он, пока тот не успел ничего сказать, — упала в пруд. Случайно. Совсем промокла. Сейчас в душе, попросила одежду. На мгновение в комнате повисает тишина. Ресницы Сикариуса слегка опускаются, будто тот оценивает сказанное. Челюсть напряжена, язык ищет острый ответ, но… он ничего не говорит. Только смотрит. Долго. Пронзающе. Младший парень чувствует, как по спине пробегает холодок. Он соврал. Не напрямую, но всё же. Но и сказал правду, настолько, насколько мог. Слишком много нюансов, слишком много запахов. И один из них явно не по вкусу господину. — Я просто… — пробует ещё что-то добавить, но в ответ всё тот же взгляд, ленивый, но в глубине что-то ещё, примесь недовольства. Оборотень не даёт одобрения, но и не запрещает. Этого достаточно. Поэтому тот тихо крадётся в комнату, стараясь не шуметь даже дыханием. Подходит к шкафу и роется в одежде, стараясь выбрать очередное платье для девочки. Находя подходящее, поднимает его за тонкие бретели, боясь повредить одним движением. Белоснежная ткань мягко струилась вниз, переливаясь в свете лампы. Лёгкое, будто сотканное из облака, с тонкими бретелями и полупрозрачными рукавами, созданное не для жизни, а для сновидений. Ткань мягко стекала с его рук, струилась, как вода. Он провёл пальцами по лёгкому шелку, задумчиво осматривая наряд — белый, нежный, слишком хрупкий для мира, в котором они жили. Дальше аккуратно достал тонкое нижнее бельё, простое, но изящное. Мягкая ткань с лёгкими кружевами на краях казалась почти невесомой в его руках. Парень скользнул взглядом по комплекту, оценивая, подходит ли он к платью, и задумчиво кивнул про себя. Дальше закрыл шкаф и развернулся, чтобы уйти, как за спиной вдруг звучит холодный, нетерпеливый голос. — Дай сюда. Сердце Орео пропускает удар. Он медленно оборачивается и замирает, Сикариус уже поднялся с кровати. Высокий, босой, в домашних тёмных штанах, он двигается как хищник, сонно, но опасно. Рука тянется вперёд, ладонь раскрыта. — Я сам отнесу, — добавляет чуть тише, но голос его больше похож на приказ, чем на желание. Второй парень оледеневает. Внутри что-то сжимается в стальной узел. Он не может сказать «нет». Но и не может позволить этому случиться. Рэмми. Душ. Её запах. Запах Эмира. Он всё ещё остался на коже. — Н-нет, — вырывается из него почти шёпотом, — я… я хотел бы… Сикариус щурится. Не двигается, но от него исходит такая сила, что у того дрожат пальцы. — Ты что-то хотел сказать, щенок? Орео поджимает уши, будто физически сжимается под этим взглядом. Опускает голову и осторожно протягивает одежду, не касаясь руки хозяина. Всё пошло не так. Всё может стать хуже. Намного хуже. — Прости… Конечно… Как скажешь… Оборотень забирает одежду из его рук медленно, пальцами, наслаждаясь самой неловкостью момента. А тот замирает, надеясь, что чудо всё же произойдёт, и его не заставят смотреть, как рушится та крошечная защита, которую он успел выстроить для Рэмми.