Глава 18.

Вещи, скомканные в нетерпеливых пальцах, с силой сжаты в кулаке. Тяжёлые шаги Сикариуса раздавались глухо по коридору, отражаясь от холодных стен, как эхо его нарастающего гнева. Он шёл, почти бросая ноги вперёд, и при каждом шаге становилось ясно, что цель у него только одна. Взгляд хищно выхватывал из полумрака дверной проём ванной комнаты, за которой затаилась та, что посмела впитать в себя чужой след. Он резко свернул и, не сбавляя темпа, подошёл к двери. Пальцы сдавили ручку. Сталь коснулась ладони — ледяная, как и гнев внутри него. Но не сразу нажал, секунду вдыхая её запах сквозь щель, а затем замер. По ту сторону двери сидела она. Упавшая на кафель, свернувшаяся клубком, с покрасневшими от слёз глазами и слипшимися от воды волосами. Девочка не нуждалась в объяснениях. Она слышала. Каждый обрывок фразы, каждую ноту его голоса. И знала, что он идёт к ней. Не кричала, не убегала, не молила о пощаде. Только сжалась ещё сильнее, обхватив себя руками, в попытке удержать остатки тепла. Орео плёлся позади, запинаясь, едва поспевая за широкими шагами хозяина. Он тяжело дышал, словно перед срывом, сжав кулаки до побелевших костяшек. Что-то бормотал — несвязное, тревожное, в надежде, что его слова затушат пламя, которое уже полыхало в сердце оборотня. Но владыка данного обитания не слушал. Его разум был затоплен лишь запахом. Тем, что не должен был существовать. Тем, что был запретным, проклятым, чужим. И сейчас он был на её коже. Рыжеволосая сидела на холодном кафеле. Капли воды медленно скатывались по телу, перемешиваясь с остатками слёз, которые она уже не могла сдержать. Сжимала колени руками, впиваясь в себя ногтями до боли, видимо хотела выцарапать изнутри страх, который душил. Мысли путались, накатывали волнами, и каждая становилась тяжелее предыдущей. Почему? Почему она сделала это? Почему не подчинилась? Ведь он был ей всем — её миром, её болью, её господином. Разве не этот белоснежный оборотень был тем, ради кого она шла на убийство, теряя себя? Почему именно Эмир, от которого веяло холодом и смертью, так притягивал её, как будто что-то в его молчании нашёптывало забытые слова? Почему именно этот, молчаливый, с рубиновыми глазами, притягивал её, звал, но не голосом, а дыханием пространства? Она не знала. Только чувствовала, что внутри него было что-то, что говорило с ней без слов. Глухо, где-то в самой глубине, на уровне, где нет логики. Там, где шепчут травы по ночам, где вода рассказывает свои сказки, где боль превращается в тихую колыбель. Лисичка вспомнила его лицо — бледное, со строгими и резкими чертами лица. И тот самый кивок. Медленный, слабый, но полный значения. Предостережение. Отказ. Он не звал. Не манил. Его молчание было не зовом, а границей. Но и не стена. Он не исчез, не растворился в дымке, как умел бы. Не повернулся спиной. Остался. И этого было достаточно. Она сделала шаг, осторожный, почти неслышный. Навстречу запретному. Туда, где сердце замирает, а душа подсказывает: «Стой». Но ноги не слушались. Один шаг — вопреки молчаливому предупреждению. Второй — вопреки воле того, кто привык держать её рядом цепью страха. И, может, в этом и была свобода. Не в бегстве. Не в крике. А в шаге — тихом, дрожащем, но своём. Она судорожно вдохнула, её плечи дрожали. Не от холода, от чувства вины. От осознания. Внутри скреблась мысль, он точно убьёт её. Сейчас. Не пощадит. Она нарушила всё. Изменила. Предала. «Глупая… жалкая… слабая…» — эти слова, как отголоски, стучали в её голове голосом самого оборотня. И всё же... в этом страхе было что-то знакомое. Что-то родное. Она не бежала. Не защищалась. Не оправдывалась. Она смирилась. Дверь открылась медленно, но под грохот в голове самого оборотня, и тяжёлые шаги эхом прокатились по кафельному полу. Он вошёл молча, беззвучно, но в этом молчании чувствовалась буря. Остановился на пороге, застыв взглядом на скрюченном теле, дрожащем в углу ванной. Разноцветные глаза налились глухой, хищной тенью. Зрачки были узкими, дыхание, медленным и контролируемым. Но внутри всё кипело. И самым жутким было то, что не просто ярость сейчас разъедала его изнутри. Нет. То был запах. Запах чужого. Запах Эмира. Он подошёл ближе, с каждым шагом вдавливаясь в пространство комнаты, наполняя её своей тенью. Бросил одежду на стиральную машинку и навис над испуганным телом, как скала. И только тогда, не проронив ни слова, опустился на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Тяжесть его взгляда была невыносима. Он дышал глубоко и медленно, но губы плотно сжались, удерживали рвущиеся наружу слова, слишком страшные, чтобы их озвучить. Секунду он просто всматривался в неё. А затем… Его рука резко взметнулась вверх и вцепилась в её волосы. Сжалась. До боли. До того хруста, от которого по её телу пробежала дрожь. Он не отводил глаз, приближая её лицо к своему. Медленно, без лишнего движения тела. — Что это?.. — прошипел он сдержанно, сквозь стиснутые зубы. — Что за дерьмо ты уже натворила? Пальцы крепче впились в её волосы, он ощущал её запах, её дыхание, её страх… и всё равно... этот чужой след на её коже проникал в его сознание, как клеймо. И в этом клейме — предательство. Она ничего не отвечала. Даже дыхание сбилось, превратившись в тонкие, еле уловимые всхлипы. Лицо, близкое к лицу оборотня, застыло в ужасе. Но не в том крике, что требует пощады. Нет. Это был покорный страх. Мягкий, щемящий… тот, в котором не прячутся, а смиряются. Голубые, огромные глаза распахнулись, наполненные испуганной влагой. Она часто моргала, не веря, что всё это реальность. Каждое его слово ударяло по внутренностям. Но она не сопротивлялась. Даже не отводила взгляда. Только слабо вздрогнула, когда пальцы впились сильнее, обжигая корни волос. Её ушки инстинктивно прижались к голове, снова сливаясь с рыжими прядями, подчиняясь звериным повадкам. Она знала. Знала, что виновата. Знала, что предала. Что нарушила его приказ, проигнорировала его волю, приблизилась к тому, кому не следовало. Всё внутри неё сейчас кричало: «Ты заслужила» — и от этого не становилось легче. Но, несмотря на страх, несмотря на дрожь, бегущую по позвоночнику, она не опустила глаз. Стояла перед ним вся мокрая, бледная, с распущенными волосами, и всё же не сломленная. Её взгляд не прятался, не умолял — нет, не о прощении. В нём была вся оголённая суть. Она хотела, чтобы он понял. Чтобы увидел, что это не было предательством. Это было оступившееся сердце. Страх, одиночество, слабость, но не измена. Её глаза кричали тише слов: «Я всё ещё твоя. Только твоя. Не забирай себя у меня.» Сикариус зарычал тихо, в горле застрял ком из ярости и отвращения. Его рука, всё ещё впивающаяся в волосы рыжеволосой девчонки, дёрнулась, и он резко тянет её вперёд, а затем со всей силой швыряет виском в стену. Хлопок был глухим, звонким, но не с тем разрушительным грохотом, что выбивает сознание. Просто достаточно, чтобы она почувствовала, что согрешила. Он не кричал. Не объяснялся. Только вот так бросил. Чтобы почувствовала. Поняла. Это была плата. За её взгляд. За её шаг. За чужое присутствие в её глазах. Рэмми вскрикнула, тонко, как-то унизительно по-человечески. Голова отклонилась в сторону, глаза зажмурились, слёзы мгновенно потекли по щекам с новой силой, и всё тело сжалось от боли и унижения. — Рэмми! — вдруг раздалось сзади. Робкий, взволнованный голос Орео, дрожащий на последних каплях самообладания. Он боялся. Но не за себя. И тут же в следующее мгновение замер, почувствовав движение сбоку. Рядом встал кто-то ещё. Мэрлин. В темноте коридора его фигура казалась вырезанной из тени. Свет, исходящий из ванной, падал на его щёки холодными бликами, а глаза... были чужими. Не насмешливыми, не лукавыми, скорее полными ярости и горечи. Он даже не сразу пошевелился, лишь всматривался в то, что видит. В оборотня, нависшего над девочкой. В её дрожащее, сбившееся тело. В кровь, что текла с головы. В волосы, что всё ещё сжаты в кулак. Что-то щёлкнуло внутри. — Ты что творишь, мудак.. — тихо бросил он, почти безэмоционально. И прежде чем кто-либо успел ответить, его нога резко взлетела вверх, ударив Сикариуса в спину с такой силой, что того повело вперёд. Не упал, нет. Устоял. Но качнулся, как башня под ветром. Хватка ослабла. Рэмми, ошарашенная, вскрикнула с новой силой и съежилась, прикрыв голову руками. А когда поняла, что это не новая атака, а, наоборот, спасение, подняла взгляд… и увидела Мэрлина. Сердце бешено заколотилось. Но её глаза тут же сузились от ненависти. Гневно и зло она зыркнула в его сторону, сжав челюсть. Как он посмел?.. Как он посмел поднять руку на её любимого?.. Плевать, что её только что ударили. Плевать, что в ушах звенело. Она была на его стороне. Всегда. Даже когда больно. Сикариус зарычал, развернувшись так резко, что воздух дрогнул. В глазах плясал безумный, звериный огонь. Он ослеп от гнева, и всё, что видел — это он. Это презренное ничтожество, осмелившееся коснуться его спины. — Ах ты отброс с обликом человека! — процедил волк, зубы скалились, как у разъярённого зверя. — Сраный герой.. Тот уже не думал, не сдерживал себя, каждый нерв вопил, жаждал разрыва. Резко выпрямляясь, он рванулся вперёд, замахиваясь с яростью, что могла бы снести челюсть, но… Воздух. Пустота. Пальцы лишь со свистом прошлись сквозь пространство, где секунду назад был Мэрлин. Темноволосый вовремя отступил, плавно, уверенно, потому что знал, что так и будет. Несколько шагов назад. Не трусость. Тактика. Он не хотел драться у Рэмми на глазах. Он хотел оттащить этого безумного волка туда, где кровь будет проливаться без свидетелей. Без посторонних слёз и изломанных душ. – Мда.. Собачья натура, ничего не изменилось. — хмыкнул тот спокойно, продолжая отходить, хотя кулаки уже сжимались, а тело накрывала готовность. Сикариус хотел рвануть за ним, но… Маленькое движение в углу. Пока взгляды двух парней скрещивались, как клинки, Орео, дрожа, стиснув зубы, выжидал. Его дыхание сбивалось, сердце панически стучало. Он не знал, сколько выдержит, но когда путь наконец открылся, ловко проскользнул в комнату. Скатился на пол рядом с девочкой. Та дрожала, слёзы уже были не влажным шепотом боли, а настоящим беззвучным криком отчаяния. Он обнял её. Сжал крепко, прижал к груди, обвил руками, будто был единственным щитом между ней и этим миром. И больше не произнёс ни слова. Только тёплое дыхание в её волосах. Только биение двух сердец — одно испуганное, второе израненное. Он был с ней. И даже если это ненадолго, он не отпустит. Сикариус заскрежетал зубами, грудная клетка ходила вверх-вниз от тяжёлого, звериного дыхания. В его голове бушевал хаос, смешанный с ненавистью и ревностью. Всё рушилось. Всё из-за неё. И из-за этих псов, что называли его своим господином, а теперь вставали у него на пути, как охрана для предательницы. — Вы все забылись… — прохрипел он сквозь зубы. — Она не стоит этой лояльности. Она даже мою не заслуживает. Гнев взорвался в нём вспышкой, кровь закипела в венах. Беловолосый рванулся вперёд, шагнул в коридор с той же неукротимой силой, с которой зверь прорывает клетку. В его взгляде не было уже ни мысли, ни сомнений, только ярость. Мэрлин стоял в нескольких шагах. Ждал, не двигаясь, напряжённый, но спокойный в действиях. Но его лучший друг был уже не человеком. Он стал волком в теле человека. Бешеным, безжалостным. Его кулак снова сорвался вперёд, тяжёлый, быстрый. Брюнет, как и раньше, скользнул в сторону, развернулся, грациозно увернувшись. На миг повернулся к нему спиной, чтобы снова зайти с фланга. Но это была ошибка. Второй взревел и, воспользовавшись открывшейся уязвимостью, ударил его по затылку, вложив в этот удар всю силу накопленного безумия. Глухой треск. Тело Мэрлина со всего размаху впечаталось в стену. Штукатурка хрустнула, и волосы на его голове взъерошились от удара. Он издал глухой выдох боли, съехал на колени, упершись рукой в стену, но не упал окончательно. Кровь закапала с виска, разбивая тишину алыми каплями. Сикариус навис над ним, как палач, а в груди у него кипело. — Ради неё? — он яростно рычал. — Выбираете её значит, а не меня?.. И едва сдерживал себя от того, чтобы не вгрызться в его шею. Ему было мало этого удара. Он хотел, чтобы тот упал. Чтобы лежал. Чтобы не встал. Силы были неравны. Жалкий человек против яростного зверя, наполовину волка, сотканного из боли, силы и безумия. Но даже загнанный в угол, Мэрлин не позволил себе сломаться. Его рука дрожала, кровь капала с виска, нога почти не держала вес, но в глазах пылало упрямство. Он не отступит. Не сейчас. Ушастый уже занёс кулак и, казалось, один удар мог бы сломать, стереть в пыль, расплющить, как насекомое. Но вдруг резкий удар в его колено. Ловкий, хлёсткий, с точным расчётом. Кость провернулась в суставе с хрустом, мышцы сжались, и вся ярость, кипевшая в груди оборотня, вдруг разлилась болезненным взрывом по нервам. Он взревел, падая на одно колено, как животное, которого подстрелили. А темноволосый, тяжело дыша, отступил, хромая. Лицо было искажено болью, но шаг за шагом он уходил прочь. От стены, от ванной, от того кошмара, что разворачивался прямо перед глазами Рэмми. Он не обернулся, только выдохнул глухо. — Пошли… за мной… Чёртов псих… Он знал, что Сик не простит. Тот не мог не пойти следом. Эта дерзость — как вызов для волка, как запах крови на снегу. Оставить такое значило потерять лицо, утратив свою звериную гордость. И Сикариус поднялся. Сквозь хруст колена, сквозь зубы, стискивая боль и гнев. Он был готов рвать. Тело рыжеволосой девочки дрогнуло. Стоило звукам удаляющейся потасовки коснуться её ушей, как та метнулась вперёд, сорвавшись с места, вся душа её бросилась за ними. За теми, кто только что бился друг с другом из-за неё. Слёзы текли по лицу, дыхание сбилось, и даже боль от удара всё ещё пульсировала в голове, но ей было всё равно. Она хотела бежать. Хотела остановить их. Закричать. Закрыть собой любимого. Но её рука наткнулась на твёрдую преграду. — Нет… — прошептал каштановолосый парень, опуская свои собачьи ушки. Он не закричал. Не зарычал. Не скомандовал. Просто встал. Его тело, пусть и дрожало, заслонило проход, как неживая стена. Рука дотянулась до дверной ручки, и с тихим щелчком он запер её изнутри. — Ты не пойдёшь туда… — всё так же шёпотом, видимо боялся поднять голос, — Ты не должна это видеть… Лиса зажалась, всхлипнула, пытаясь дернуться вновь, но Орео уже опустился на колени, вновь притянув её к себе. Его руки были не сильными, но крепкими, точно оберег. Он удерживал её, прижимал, как щенка, который может погибнуть от страха. Ушки у парня дрожали, дыхание всё ещё сбивалось, он едва держался, но не отпускал. Не позволял ей снова броситься в этот ад. Он знал, что предал. Знал, что этот поступок будет стоить ему доверия господина. Но… он уже сделал выбор. Сидел рядом с ней, вжавшись спиной в холодную дверь, удерживая тонкую девичью фигурку, которую всё ещё трясло от страха и сдерживаемых рыданий. Его уши опущены, взгляд устремлён куда-то в пол, в попытках скрыться от своей собственной совести. Он никогда не ослушивался. Не перечил. Был обучен быть послушным, верным. Сикариус для него — не просто господин, а весь смысл жизни. Его лидер. Его семья. Но теперь… всё перевернулось. С приходом Рэмми в их дом всё стало другим. Сначала он не принимал её, сторонился. Считал слабой, глупой, чужой. Но она была не такой. Она не пыталась завоевать власть. Не играла в подчинение и не стремилась к превосходству. Она просто… была, со всем своим добром, слезами и необъяснимой тягой защищать даже тех, кто её пугал. Даже его. Орео не понимал, как она действует на него, но каждый её взгляд, каждая дрожащая рука, каждый сдавленный шёпот, направленный в его сторону, вызывали то, чего он никогда не испытывал раньше — желание беречь. И теперь он сидел здесь. Запер дверь. Закрыл ей путь. Отгородил её от ярости того, кому служил с детства. Сердце сжималось, будто он совершал святотатство. Но он бы сделал это снова. Парень помнил всё до мельчайших деталей. Как дрожащий щенок с тёмной шерстью бежал за высоким силуэтом в свете луны, отчаянно стараясь угнаться. Как падал, поднимался, и вновь плёлся следом, пока тот, казавшийся тогда самой силой и мощью, обернулся с хищной снисходительностью, презрением. — Если отстанешь — сдохнешь. — прозвучало тогда. И он не отстал. Пёс вытерпел всё. Холодные ночи, голод, тяжёлые удары лапой за каждую ошибку, ярость за каждую нерасторопность. Но и взгляд, редкий, резкий, как вспышка молнии, в котором появлялась искра… уважения. Именно этот взгляд стоил ему всего. С тех пор Сикариус стал для него всем. Белоснежный, величественный, с глазами цвета льда и изумруда. Он был идеалом. Тем, за кем стоит идти. Тем, ради кого стоит жить. Орео служил ему так, как служит лишь истинный пёс, с полной преданностью. Он научился чувствовать его настроение, предугадывать команды, быть тенью, быть первым, кто встречает угрозу. И вот теперь… Сидя на полу, у стены, обнимая дрожащую лисичку, он чувствовал, как внутри него что-то рвётся. Сикариус — его господин. Его любимый волк. Но она — его девочка. Та, кто с лёгким взглядом разрушила всё его убеждение. Он больше не знал, кто он. Только чувствовал, как сердце бьётся в груди, как перед боем, как тогда, в детстве, когда он впервые понял, что хочет жить не просто как пёс… а как тот, кто спасает.