Глава 19.

Мэрлин шагал быстрее, чем позволяли сбитые рёбра и хромающая нога, но не оборачивался, потому что знал, что за спиной грохочет ярость. И точно, едва он ступил на последний пролёт лестницы, как оборотень тут же налетел на него. Кулак впился в бок лица, внезапно, без слова, без предупреждения, со всей звериной силой. Мир вокруг качнулся. Пол ушёл из-под ног, и только диван стал спасительной ловушкой, приняв тело на себя. Темноволосый рухнул, будто кто-то сломал ему ось. Хребет загудел, в ушах звенело, но он дышал. Не терял сознания. Всё ещё здесь. Всё ещё жив. Хотя знал, что это было только начало. И тут же над ним возник силуэт. Гетерохромные глаза горели, как у хищника, искажённого болью и яростью. Ледяной и лесной — два цвета, что врезались в душу. — На кой чёр-рт ты влез?! — прорычал тот, схватив его за шиворот и рывком приподняв над обивкой. Яростное дыхание било в лицо, как пар из преисподней. — Тебя это вообще не касается... Он вцепился в него так, словно мог выдрать гнев прямо из горла. Мэрлин не отстранился. Даже когда сильные пальцы сжали ворот рубашки, натягивая ткань до удушья, он смотрел прямо в глаза зверю перед собой. Не прятался, не молчал. Не позволял себе быть слабым, не в этот раз. — Я как раз пытаюсь сделать лучше, — выдохнул он сквозь резкую боль в челюсти, — ты же сам себя сожрёшь, если с ней что-то случится. В висках стучало, но он говорил чётко, без запинки. — Уж лучше потрать ярость на кого-то, кто хотя бы равен и может ответить, а не на неё... Белоснежный оборотень завис на мгновение. Молчание потянулось. И вот, короткий, сухой смешок. Насмешка. Презрение. Почти смех. — Ты? — прошипел тот, склонившись ближе, так что клыки чуть блеснули. — Ты р-равен мне? Жалкий человек, котор-рого я мог бы пер-реломить пополам одним пальцем? Он рванул тело парня на себя, будто хотел впечатать его взглядом в сердце. – Это глупость, Мэр-рлин. Самоубийственная, ничтожная глупость. Голос Сикариуса не переходил на крик. Он сочился ядом, как из свежей раны. В нём не было нужды в громкости, вся угроза была в затаённой ярости, в том, что он сдерживал себя. Пока что. Второй дёрнулся, выпрямился, задыхаясь, но не отвёл взгляда. — Может, и не равен, — тихо ответил он, — но хотя бы не стою и не смотрю, как ты рушишь то, что любишь. Эти слова застыли в воздухе, точно исписанные кровью на прозрачной стеклянной грани между гневом и осознанием. Клыкастый хищник замер. Его дыхание сбилось, грудь ходила неровно, а глаза вцепились в лицо собеседника, пытаясь разглядеть ложь. Но её не было. Резкий выдох, как короткий хрип отчаяния. Он отпускает, и Мэрлин с глухим звуком падает обратно на диван, тело которого податливо принимает его измотанную фигуру. Волк отворачивается, фыркает, стряхивая с себя остатки эмоций, и, обернувшись к лестнице, застывает в пол-оборота. Наверху, там, за стенами, всё ещё дрожит его лисичка. Его слабость. Он не двигается. Злость, как прилив, начала отступать. В груди осталась только тупая, гулкая боль. Пауза длится почти мучительно. И вдруг он делает шаг. Второй. И направляется обратно. К ней. Брюнет поднимается, сжав зубы от боли, и, с трудом выпрямившись, выкрикивает ему вслед, хрипло, но с тем же упрямым огнём в голосе. — Ты же знаешь… если продолжишь в том же духе, потеряешь её быстрее, чем успеешь сказать, что любишь! Он понимал, что слова будут звенеть в голове зверя до самой двери. В них было слишком много правды, чтобы просто отмахнуться. Шаги беловолосого были тяжёлыми, но он быстро преодолел зал, лестницу, и коридор в считаные секунды, как тень, скользнувшая по дому. Подойдя к двери ванной, остановился. Знакомый запах, такой отчётливый, даже сквозь дерево и краску, врезался в ноздри, как укол в самое нутро. Его зверушки были там. Губы оскалились в звериной ухмылке, а рука с силой ударила по двери, заставляя косяк затрещать. Из горла вырвался яростный рык, низкий, угрожающий. — Ор-рео. Откр-рывай. Тишина в ответ была оглушительной. И лишь лёгкое, еле слышное дрожание в голосе того, кого он вырастил с клыка. – Н.. Не могу.. Сикариус зарычал ещё громче, опустив ладонь на дверь. Он чувствовал их запах страха, тревоги, вины. Но один из них был иным. Принятым. Его. А вот она… Рэмми не отвечала. Не произносила ни слова. Не шевелилась. Лишь сидела на полу, обхватив колени, потупив глаза вниз. Она почти не дышала, смирилась. Приняла. Не боролась. Он чувствовал это. И это злило его больше всего. — Ты хоть понимаешь, что ты твор-ришь? — всё также рычал он, обращаясь к ней, даже не зная, слышит ли она. — Ты живёшь, потому что я этого хочу. Но пр-родолжаешь выбир-рать смерть… За дверью запах страха усилился. Его лисичка всё так же молчала. Пёс в теле парня прижался к ней сильнее, обняв за плечи и крепко прижав к себе, пытаясь сам не задохнуться от напряжения. Он не знал, что будет дальше. Но знал одно, если их господин решит прорваться… его не удержит никто. Оборотень молчал всего пару секунд. Затем что-то внутри хрустнуло, в его разуме, в груди, в терпении. Может, всё сразу. Он отступил на шаг, вдохнул полной грудью, а потом резко всадил кулак в дверь. Глухой грохот отразился от стен коридора, будто кто-то выстрелил. Первый удар — замок взвизгнул, но устоял. Второй — косяк затрещал, пошла щель у петли. Третий был ударом не только силы, но и ярости: хлёсткий, с хрустом, с безумным рыком. Замок не выдержал. Металл сломался, дерево разошлось. Дверь, хрипло стонув, распахнулась внутрь, ударившись о кафель стены. В ту же секунду между ним и целью встал силуэт. Широкие плечи, сжавшиеся кулаки, хриплое дыхание. Щенок. Его первый. Его доберман. Парнишка заслонил собой девчонку, сжав губы в тонкую линию, глядя на него снизу вверх. В его взгляде не было вызова, только защита. Тихое, но упрямое «не тронь её». Сикариус даже не раздумывал. — Пр-рочь. — этот рык был низким, не похожим на слова, скорее приговором. Цепкая рука схватила пса за шиворот. Одним рывком он поднял его с пола. В разноцветных глазах не было жалости, только праведная ярость, смешанная с разочарованием. Он метнул его в сторону, и тело, скользнув по плитке, вылетело за порог, оставив после себя лишь удар по полу и хриплый выдох. Тишина упала, как гробовая плита. Он остался наедине с ней. С той, ради кого рвались кости и рушились верности. С той, чьё молчание било сильнее любого удара. Светлые, почти прозрачные, как лед глаза медленно поднялись вверх, встретившись с его. Она не дрогнула телом, но веки задрожали, ресницы слегка затрепетали, словно у бабочки, попавшей в ловушку. Она сидела, вмёрзшая в пол, не живая, а лишь тень себя. Ни страха, ни упрёка, лишь обречённое принятие, как у того, кто знает, что всё уже решено. Он медленно опустился перед ней на одно колено. Его дыхание было тяжёлым, горячим, обжигало. Девушка смотрела, как поднимается его рука — тяжёлая, с рваными венами и силой, способной ломать. Кожа на предплечье была исполосована шрамами, свежими и старыми, но один из них врезался в память сильнее остальных — имя. Её имя. Вырезанное в безумии, кровью, как клятва, как клеймо. Она вздрогнула, зажмурилась, резко втянула воздух и перестала дышать, решила не мешать ему даже в этом. Рука легла на её шею. Пальцы обвились, как кандалы, холодные, властные, опасные. Мгновение, и можно было бы сломать. Просто сжать чуть сильнее. Она сжалась, тело как стекло под напряжением. Но удара не было. Вместо этого тепло. Его другая рука, грубо, но крепко, притянула её ближе, резко, как свою, как ту, что принадлежит. Грудь, колени, плечи — всё слилось в одно движение. Его ладонь осталась на её шее, но уже не сжимающей, а удерживающей. Как будто это не ярость, а то, что держит его от распада. Рыжеволосая выдохнула, прерывисто и неожиданно громко в тишине. Тепло её дыхания скользнуло по его шее. Она открыла глаза, медленно, широко, как ребёнок, увидевший не страх, а что-то иное. Там, где ожидалась боль, вдруг появилась… тишина. Тишина и он. У двери стоял парень. Верный, всегда рядом, но сейчас лишённый права вмешаться. Ушки прижались к голове, и доберман, опустив взгляд, переминался с ноги на ногу, не зная, где ему быть. Внутри всё скручивало от тревоги, от боли за ту, что осталась в комнате. Он чуть подался вперёд, и тут же услышал глухой, сдавленный рык в свой адрес. — Ушёл. Голос был строгим. Зверь не злился, он властвовал. Приказ. Простой, как инстинкт. Орео вскинул глаза, метнулся взглядом между ними, ещё мгновение колебался… но подчинился. Медленно, неохотно, почти с мольбой во взгляде он пятился, пока не исчез за дверью, оставляя их наедине. Сикариус выпрямился, тяжело вздохнув, будто стряхнул с себя чужие взгляды. Затем склонился, легко поднимая девочку с пола, как пушинку, как сломанное существо, что нуждается не в пощаде, а в смыве. Перекинул через край ванной, не сказав ни слова, и усадил на ледяной металл. Она слегка вздрогнула, но не сопротивлялась, ни телом, ни сердцем. Пальцы повернули рычаг. Холодная вода вырвалась мгновенно, с яростью, с обидой, с укором. Он не ждал, не проверял, просто направил поток ей на тело. Обжигающие капли ударили по коже, по шее, по плечам. Лисичка зашипела, склонив голову, сжав пальцы, желая исчезнуть под напором. Но парень не отводил взгляда. Он заставлял себя смотреть, как ледяной поток проникает в её истощённое тело, сам карал её за то, что она довела его до этого. Или себя? Кто из них виноват, никто уже не знал. Через несколько долгих секунд вода начала теплеть. Горячее, мягче, тише. Поток стал успокаивающим, почти ласковым. Пар медленно заползал в воздух, как дым из старых обид. Она не сдвинулась, только плечи начали слегка дрожать, а дыхание выравниваться. И он стоял рядом, не убирая руку с рычага, молча. Через несколько секунд шагнул в сторону, медленно и тяжело, осознанно давя своей поступью. Подошёл к двери и, не оборачиваясь, резко захлопнул её ногой. Глухой хлопок прокатился по коридору, отрезая их от мира, где остались чужие взгляды, страхи и сомнения. Всё должно было остаться снаружи. Здесь был только он. И она. Вернувшись, оборотень склонился над ней вновь. Вода стекала по тонким плечам, по ключицам, капала с подбородка, пропитывая ткань до последней нити. Пальцы потянулись к вороту мокрого платья, вцепились в него. Одним резким движением тот стянул его с тела девочки, скомкал в руке и, даже не посмотрев, отправил в ближайшую мусорку. Щелчок крышки был громким в этой тишине. Голубые глаза поднялись на него. Ни упрёка, ни страха. Лишь лёгкое сожаление в зрачках, ведь это было одно из её любимых. Но губы остались молчаливыми. Она не возразила. Смиренно приняла его волю, знала, что так нужно. За платьем последовали и остальные остатки одежды. Ткань падала в воду, как срывки из прошлого. Он не был нежен, но и грубостью не разил. Его движения были чёткими, уверенными, чуждыми стеснения. Он смотрел не на тело, а сквозь него. Не похоть, а долг. Не власть, а нужда. Вскоре на холодном металле осталась она — обнажённая, бледная, покрытая только тенью рыжих локонов и пушистым лисьим хвостом, плотно прижатым к животу. Волосы прилипали к коже, пытались спрятать то, что должно было остаться только для него. Рэмми сидела, не шевелясь, не отворачиваясь, и лишь взгляд продолжал следить за каждым движением его сильных рук, за его молчанием. Тот склонился ближе, когда поток воды приглушил шумы за дверью, оставив только плеск и его размеренное дыхание. Сильные пальцы потянулись к флакону на полке, щёлкнули крышку, и густая белая капля шампуня упала прямо на макушку. Затем ещё одна на плечо, на спину. Он не жалел средства. Хотел избавиться от всего, что могло напоминать об остальном. Не позволял ей пахнуть кем-то иным. Только собой. Только своим. Оборотень взял в руки грубую мочалку, пропитанную запахом угля и хвои, и аккуратно, но уверенно провёл ей по шее, ключицам, по рукам, спине. Особенно долго задержался в местах, где мог остаться чужой след. Он не говорил, но движения были властными, как будто смывал не только грязь, а всё, что его раздражало. Смывал страх, слабость, чужое прикосновение. Заново метил её, упрямо, молча, сжав челюсть. Когда он закончил, ладонь осталась на её плече. Он задержался. Затем поднял руку выше, медленно и осторожно коснулся щеки. Прикосновение было неожиданно мягким. Словно впервые за всё это время он позволил себе проявить то, что всегда скрывал под рычанием и приказами. Пальцы легли на скулу, немного сдвинули её голову, чтобы увидеть. Там, где её лоб соприкоснулся со стенкой, расплылся тёмный след. Он нахмурился. Молча. Но губы дрогнули. В нём зародилось что-то тяжёлое. Гнев на себя? Или слабость, которую он так не любил? — Терпи… — выдохнул он почти неслышно, будто себе. Девочка зажмурилась, стиснула зубы. Щека пульсировала болью, но она не издала ни звука. Не отстранилась. Не дрогнула. Она терпела. Ради него. Сикариус ещё пару мгновений смотрел на след от ушиба, точно пытаясь стереть его взглядом, но потом отстранился, вновь возвращая себе привычную суровость. Он молча протянул руку, открыл кран посильнее и опустил лейку ближе к её телу. Тёплая вода хлынула вниз, смывая с её рыжих волос пену, сбегая по изгибам её тела, увлекая за собой шампунь и остатки запахов, которые невозможно было больше выносить. После он медленно провёл пальцами по её волосам, проверяя, всё ли вымыл. И убедившись в этом, отключил воду, встал, стряхивая капли с рук. — Встала, — глухой, но твёрдый приказ уставшим голосом. Её ноги дрожали от холода и усталости, но она подчинилась, послушно поднявшись. Он уже держал в руках большое плотное полотенце. Укутал её одним резким, но уверенным движением, полностью закрыв тело, оставив только рыжую макушку с влажными прядями. Без слов подхватил её на руки. Лиса не сопротивлялась, как и прежде. Просто положила голову ему на плечо, затаив дыхание. Его руки были тёплыми, сильными, обжигали после душа. Он вышел из ванной, не забыв прихватить с стиральной машинки назад чистые вещи. И понёс её туда, где мог держать ближе всех. В свою комнату. Шёл, заметно прихрамывая, каждая ступень отзывалась глухим эхом в разбитом колене, следе схватки с Мэрлином. Боль тянулась тугими жгутами по ноге, но тот не морщился, не замедлялся. Потому что давно сжился со своим изувеченным телом, как с привычной клеткой. Его тело давно стало собранием шрамов и поломанных частей. И теперь, неся её на руках, он шёл сквозь боль так, будто та была не врагом, а давним спутником. Из темного коридора, почти сливаясь с тенью, тянул шею Орео. Его уши были прижаты, глаза бегали, но, заметив, как хозяин несет Рэмми без агрессии, а в его движениях нет ярости, лишь решительность, пёс чуть выдохнул. Он позволил себе поверить, что всё идёт к лучшему. И всё же остался стоять неподалёку. На всякий случай. Просто… быть рядом. Дверь захлопнулась, отделяя его от них. Сикариус опустил свою ношу на кровать бережно, как хрупкий сосуд. Полотенце чуть разошлось по бокам, но он лишь поправил его, прежде чем отступить на шаг. Рыжеволосая свернулась в комок, прижимая к себе хвост, прячась за ним. Тело вздрогнуло. Он видел, что не от страха. Её дыхание было ровным, но слишком частым, грудь дрожала не от холода. Вина. Она буквально впивалась в девчонку, и он это чувствовал. Оборотень стоял рядом, наблюдая. Лёгкий хруст суставов, когда он сжал пальцы в кулак. Плечи чуть дрогнули, но он взял себя в руки. Она ведь не отвернулась. Не сбежала. Не кричала. Он не знал, как принимать это. Не умел. Но знал одно, что рыжая должна понять. Она не будет ни с кем. Ни с Эмиром, ни с кем другим. Только с ним. Рэмми лежала, свернувшись плотнее, хотела исчезнуть, стать меньше, прозрачнее, раствориться в мягком покрывале и притвориться, что её нет. Ткань полотенца впитывала не только влагу, но и остатки отчаяния, усталости и смущения. В голове крутились обрывки недавнего, его запах, рука на шее, холод воды, грубые движения, но потом… потом нежность. Его руки. Его объятия. Контраст сводил с ума. Её любимый волк был как буря. Как ураган, от которого не укрыться, и в то же время он единственное укрытие в этом хаосе. Но мысль, как заноза, не давала покоя. Эмир. Не потому, что он был для неё чем-то большим. Нет. Там не было влечения, не было влюблённости, не было предательства. Было лишь… странное притяжение. Словно он знал её. Видел то, что скрывалось от всех остальных. Понимал. И ей хотелось говорить с ним. Просто говорить. Искать в его молчании ответы, которых не могла найти ни в ком другом. Но как сказать это Сикариусу? Как объяснить, что в её сердце не было места для измены? Что она — его. Всегда. Сломанная, наивная, потерянная, но его. Лисичка, сбившаяся с тропы и всё ещё ищущая дорогу обратно. К нему. Дверь мягко щёлкнула, и в комнате воцарилась глушь. Оборотень стоял на месте, глядя на её дрожащее, сжавшееся в комочек тело. Несколько секунд он просто молчал, обдумывая что-то внутри себя, борясь с чем-то… или с кем-то. А потом, тяжело выдохнув, стянул с себя верхнюю одежду и лёг рядом. Матрас слегка прогнулся, и девушка вздрогнула, когда сильная рука прошла вдоль её талии, утягивая ближе. Он просто молча притянул её к себе, так, чтобы чувствовать каждый её вдох, каждое движение. Тело лисички дрожало, но она не сопротивлялась, этот контакт был тем, чего она ждала… или чего боялась сильнее всего. Сикариус уткнулся носом в её влажные рыжие волосы, вдохнул их аромат — теперь чистый, смытый, родной. Его губы прошлись у самого края её уха, и голос — хриплый, низкий, угрожающе спокойный проскользнул по коже. — Я не позволю тебе с ним говорить. Ни слова, ни взгляда. Я отрежу тебя от него. От его голоса, его взгляда. От всего, что может тянуть тебя туда. Он крепче прижал её к себе, пытался стереть расстояние, запечатать, забрать. Не позволял ей ни двигаться, ни отвечать, лишь чувствовать его дыхание, силу его рук, и ту безумную, навязчивую решимость, которая, казалось, срослась с ним самим. Голубые глаза медленно распахнулись, когда его слова проникли в неё, будто ледяное лезвие. Они не были громкими, не были резкими, наоборот, этот шёпот, вкрадчивый и уверенный, прозвучал страшнее любого крика. Её зрачки расширились, а в глазах дрогнула слабая искра, которая ещё надеялась. Но с каждым словом, что звучал за её спиной, эта искра гасла. «Я отрежу тебя от него». Мысль ударила в грудь тяжело и больно, как будто её захлопнули в клетке. Нет, она ничего не чувствовала к Эмиру. По крайней мере, не того, чего бы стоило бояться. Он был её другом. Тем, кто понимал. Кто говорил спокойно, сдержанно, не ждал от неё ни признаний, ни ласки. Кто просто был. Рэмми прижалась лбом к подушке, а ресницы задрожали. Слёзы не текли, но она чувствовала, как душит внутри. Никаких шансов. Стало глухо… грустно до невозможности. Часть её души, тихую, робкую только что оторвали и выкинули. И она не могла ничего сделать. Только лежать, сжаться сильнее, надеясь, что хоть его тепло поможет забыть. Или хотя бы притупить желание..