Глава 21.

На тёмной улице под глухим небом одиноко поблёскивал кузов низкой, пригнувшейся к земле машины цвета чернильной стали. Линии её корпуса были плавными и острыми одновременно, как клинок, выточенный из тьмы. Не транспорт — тень на колёсах. Она дышала хищным спокойствием, каждое молчаливое мгновение лишь отсчитывало секунды до рывка, способного разорвать ночь пополам. Внутри скрывалась не просто сила, а беззвучная угроза, затаённая под кожей металла. Точно призрак на колёсах, с мощью под капотом, готовой разорвать тишину одним касанием педали. Lexus LC 500 — временная одолженная роскошь, что идеально соответствовала его обладателю. Этот автомобиль, как и сам Мэрлин, был обманчиво изящен. Гладкий, безупречно отполированный, он тянул к себе взгляды, завораживал формой, но под ней скрывалось нечто куда более острое — угроза, замаскированная под шарм. Внутри царил бархатный полумрак кожаного салона, приглушённый свет приборной панели мягко подчеркивал контуры, создавая атмосферу уютного уединения, где тени становились глубже, а каждый элемент дизайна умышленно скрывал истинную сущность этого роскошного зверя. Парень открыл заднюю дверь и аккуратно уложил на сиденье маленькое, бессознательное тело. Плед, заботливо наброшенный сверху, лёг лёгким коконом, скрыв от глаз чужой мир. Дверь закрылась глухо, с тихим, но решительным щелчком, отражая в стекле свет одинокого фонаря — последнего свидетеля их бегства. Он обошёл машину, уверенным движением открыл водительскую дверь и скользнул внутрь. Ключ повернулся, и Lexus ожил с низким, предостерегающим рыком. Мотор затаил ярость под капотом. Всё, что осталось позади — это пустой дом и недосказанные слова. Никто не знал, куда Мэрлин пропадал на протяжении последних дней. Появлялся редко, не отвечал на вопросы, а если и говорил, то как-то уж подозрительно многозначительно усмехался. Он никогда не сидел за партой автошколы, не тратил часы на зазубривание теоретических основ, не листал толстые тома с правилами. Всё это казалось ему мёртвым, лишённым смысла и ритма. Его путь за руль начался иначе, с грохотом и скрежетом шин по бетону, с куражом и дымом. Близкий друг с детства, тот самый, с которым они вместе лазили по крышам, убегали от охраны и дрались с теми, кто «не так посмотрел», — просто бросил ему ключи. Они звякнули в воздухе, как вызов, как обещание свободы. — Садись. Я скажу, что делать. А если не скажу — крепче держись. — усмехнулся тот, кивая в сторону покоцанной тачки и пустынной дрифт-площадки за городом. Так началось его первое занятие. Без инструктора, без страхов. Только он, машина и пространство, где ошибки не карались штрафами, а лишь сжигали резину на поворотах. Не было ни подготовительных тренировок, ни инструкций. Только заброшенная перед ними площадка, где всё вокруг покрыто пылью, трещинами и потерявшими форму бетонными стенами. Это был не просто автомобиль. Это была сама природа скорости, разрушающая и притягивающая одновременно. Каждая вибрация на руль, каждый рывок машины ощущался в теле, как ток, пронизывающий кожу. Так и началась его водительская «карьера», с визга шин, горящего сцепления и панического крика: — ЛЕВАЯ ПЕДАЛЬ, ДУРАК, НЕ ГАЗ! Мэрлин поначалу думал, что умрёт. Или хотя бы выбьет себе пару зубов об руль. Но, как ни странно, это сработало. Он почувствовал машину, понял, как она дышит, как реагирует на поворот руля, как глохнет, если не так отпустил сцепление. Было страшно, адреналиново и… чертовски весело. Он втянулся. После этого хаоса обычные дороги казались прогулкой по парку. Теперь, сидя за рулём этого зверя, он выглядел куда увереннее, чем должно было быть. Пальцы ловко держали руль, взгляд был сосредоточенным, хищным. Всё бы ничего, вот только прав у него всё ещё не было, и, возможно, гаишник стал бы последним, кого он хотел бы встретить на пути. Но что это значило сейчас, когда он уже держал в руках своё «сокровище»? Ради неё он бы и самолёт освоил. Парень включил фары, плавно двинулся с месте и стараясь не издавать ни звука лишнего, покинул место, в котором столько всего случилось… и ещё столько должно было случиться. Он крепко сжал руль, и машина послушно скользнула по тёмной улице, будто сама понимала, что сейчас нужно быть особенно тихой и незаметной. Через пару минут они уже углубились в лесной участок дороги, старую заброшенную трассу, почти не обозначенную на карте. Здесь вряд ли кто-то появлялся, особенно в столь поздний час. Только ветер шелестел в кронах деревьев, и фары выхватывали из тьмы редкие блики на влажной листве. На заднем сиденье, в уютной тени салона, тихо покоилась Рэмми. Мягкий, изрядно выстиранный плед окутывал миниатюрное тело знакомым теплом, розовый, украшенный мелкими бантиками, с потёртым краем, который всегда оказывался в её ладошке перед сном. Без него она не засыпала, как будто в этой ткани жила её безопасность. Она дышала спокойно, почти беззвучно. Лицо было расслабленным, убаюканным чужой заботой и усталостью. Рыжие ушки еле заметно дрожали, подрагивая во сне, откликаясь на тёплые, невидимые сны, где не было боли, только свет, только мягкость, не зная, что её маленький мир уже начал рушиться. Мэрлин на секунду отвёл взгляд от дороги и посмотрел в зеркало, где отражалась её крохотная фигура, и не мог не улыбнуться. В этом было что-то почти... правильное. Она с ним. Спокойная. Тихая. Без Сикариуса. Без боли. Без истерик. Только она и он. И впереди то, что он назовёт их новой жизнью. Пусть и построенной на предательстве. В том изящном, безупречно оформленном кусочке торта таилась капля коварства. Незаметное снотворное, способное усыпить даже самых чувствительных. Всё выглядело невинно, пушистый крем, нежные слои бисквита, ягодная нотка… Но как часто за внешней красотой скрывается яд? Не всё, что сверкает, приносит свет. Иногда оно лишь заманивает в темноту. Парень крепче сжал руль, чувствуя, как ритмичный гул мотора отзывается в груди. Колёса мягко шуршали по трассе, увозя их всё дальше и дальше. Каждая минута шаг к победе. Каждая секунда гвоздь в крышку прошлого. Он всё рассчитал. Сикариус ушёл в бар, и, по его сведениям, вернётся ещё не скоро. Действия от снотворного хватит с головой на пять, а то и восемь часов. Времени более чем достаточно, чтобы скрыться, чтобы укрыть рыжую от всего, что может её вернуть туда, где он сам больше не будет нужен. Двигатель мягко урчал, как хищник, пробирающийся сквозь ночной лес. Темноволосый чуть прибавил газа, и машина плавно ускорилась, будто сама понимала, спешить нужно не ради скорости, а ради безопасности. Он не боялся. Он был спокоен, как никогда. Всё шло по плану.

...

Прошло уже больше четырёх часов с того момента, как он нажал на газ и уверенно покинул старый дом, оставляя за спиной всё, что держало её на месте. Мэрлин сидел за рулём, усталый, но сосредоточенный, с рукой на кожаной обшивке. Пальцы судорожно сжимали её, а внутри всё горело от напряжения. Он не останавливался, не позволял себе ни одного промаха. Всё было спланировано до мелочей, но только не это... Лёгкое движение под пледом, почти незаметное. Просто вздох, еле различимый шорох. Лисичка повернулась во сне, и он резко метнул взгляд в зеркало заднего вида. Там только смятый розовый плед, из-под которого выбились пушистые рыжие ушки. Они покачивались в такт мелкой вибрации от дороги, предательски напоминая, что она жива. Что рядом. Что теперь — его ответственность. Затем больше. Слабое движение превратилось в настоящий зов к реальности. Из-под пледа случайно выскользнула хрупкая рука. Пальцы дрогнули сначала несмело и вяло. Потом резче, резкий нервный толчок, как если бы тело пыталось сбросить с себя вязкое покрывало сна, выбраться из его тисков. Плед сдвинулся ещё больше, оголив плечо и тонкую линию ключицы. Хвост, до этого мирно прижатый к боку, вильнул. Медленно. Неуверенно. Словно сам ещё не решил, просыпаться или спрятаться обратно. Парень весь сжался. Его руки, так уверенно державшие руль, застыли, как вкопанные. Пальцы больше не двигались, не сжимали кожаную обивку, теперь они просто были. Замершие. Настороженные. Он ждал. Слишком рано. — …Чёрт, спи, — выдохнул он почти беззвучно, и взгляд снова метнулся в зеркало, дыхание сбилось. Но Рэмми снова зашевелилась. Её ресницы дрогнули, а лоб слегка сморщился, как от яркого света или странного ощущения, которое она никак не могла понять. Щёки, всё ещё слегка розовые, побледнели. А потом… Движение. Медленное, неуверенное. Её голова приподнялась с сиденья, повисла в полудрожи. Голубые глаза раскрылись, мутные, затуманенные остатками сна. Она моргнула. Раз. Второй. Попыталась поймать фокус, зацепиться за что-то знакомое, но перед ней была лишь темнота салона и блики от фар встречных машин. В её взгляде растерянность, чистая и болезненная. Пустота, как в глади разбитого зеркала, которое не отражает, а рассыпает реальность на осколки. — …Что?.. — её голос был хриплым, надломленным, полусонным. Мэрлин сжал руль сильнее, но не ответил. Он чувствовал, как что-то в нём начинает сжиматься, и как сердце отбивает неровный ритм. Она не должна была проснуться. Не сейчас. Не так рано. Маленькая фигурка на заднем сиденье села ровнее, дрожа от каждой тряски машины. Рыжие пряди упали на плечи, плед, укутывавший её в безопасности сна, соскользнул вниз, оставив обнажённые, дрожащие руки. В её взгляде было что-то невыносимо чужое, и всё та же растерянность, как у ребёнка, которого вырвали из дома и бросили в незнакомый мир. Она оглядывалась быстрыми, лихорадочными взглядами, надеялась найти спасение среди теней. Но за окном лишь плыли деревья, уродливые в свете фар, как когтистые чудовища, и дорога, уходящая в пустоту. – Где Кира.. — прошептала она, в голосе уже была паника. Удар. Словно невидимая сила пробила грудь Мэрлину изнутри. Он не повернулся. Лишь сильнее вжал педаль газа, словно ускорение могло стереть вопрос, стереть её страх. Но оно не могло. Он знал, что всё только начинается. Девочка резко подалась вперёд, пальцы вцепились в спинку переднего сиденья, как в последнюю опору. Её дыхание сбивалось, становилось всё более прерывистым, уши прижались к голове, как признак первобытного ужаса, звериного инстинкта. Глаза расширялись, отражая мириады бликов и ужас, что рос в груди. Мир за стеклом казался кошмаром, мрачные силуэты леса, бездушная трасса, выхваченная светом лишь в узких фрагментах. Тишина. Ни машин. Ни людей. Только он. Только она. И страх, что расползался между ними. И это осознание ударило, как молот по стеклу. Не просто мысль, а болезненное, тяжёлое ощущение, которое вонзилось глубоко в сердце. Они были одни. Совсем одни. Никакой Сикариус не придёт. Никто не окажется рядом, чтобы вырвать её из этой машины, чтобы стать преградой между ней и неизвестностью. Только лес, что сгущался за окнами чёрными тенями. Только бесконечная, безлюдная дорога. Только он. И страх, что медленно, но верно заполнял каждую клетку. В салоне стояла тишина, прерываемая только гулом ровного мотора, да её дыханием — сбивчивым, прерывистым, слишком громким на фоне этой тревожной пустоты. В груди жгло, как от нехватки воздуха, и всё тело дрожало, будто бы сама машина промерзла до костей. Она сделала попытку вдохнуть, осторожную, дрожащую. Как будто каждое движение могло спровоцировать… нечто. Паника подступала, но она вцепилась в её края, как в тонкую ткань, стараясь не дать ей разорваться. Не думать о худшем. Не сейчас. — М-Мэрлин?.. — её голос прозвучал, как тонкая трещина в стекле, почти не слышный, наполненный страхом. — Что… что происходит?.. Он молчал. Несколько долгих, напряжённых секунд, и только шум дороги под колёсами машины заполнял собой это вязкое, осязаемое ожидание. Руки на руле оставались недвижимыми, вплавились в кожу обшивки. Ни один мускул не дёрнулся, ни одно движение не выдало эмоций. Он смотрел вперёд, в темноту, рассечённую светом фар, как в чётко выстроенный путь, где не было места колебаниям. — Я тебя забрал, — произнёс он наконец, ровным, тихим голосом. Спокойным. Правдивым. Будто бы это был не человек, не девочка, не жизнь, а просто… вещь. Деталь плана. Шаг в схеме. Книга, взятая с полки. И всё. Но для неё эти слова прозвучали, как удар. Как хлёсткая пощёчина, которую не видно, но от которой горит кожа. Рэмми застыла. Всё внутри оборвалось, дыхание споткнулось, грудь сжалась, как будто воздух стал плотным, как камень. Сердце забилось слишком быстро, невыносимо громко, так, что в висках застучало болью. Руки дрогнули, будто по ним прошёл разряд. Он её… забрал. Как и собирался. Не случайно увёз, не по ошибке. Он собирался. Он планировал это. Небесные глаза ещё больше расширились от ужаса, лицо побледнело. Она окаменела, не в силах даже пошевелиться. Только губы дрогнули, еле заметно, беззвучно. — …забрал?.. Шепот непроизвольно сорвался с её губ, будто она и сама не поверила, что сказала это. Страх парализовал разум, а тело охватила дрожь, нестерпимо холодная, сравнимая с ощущением, что та сидела не в машине, а на ледяном полу в подземелье. Он мог сделать с ней всё, что захочет. Никто не узнает. Никто не услышит. Никто не поможет. Секунда. Всего секунда молчания, и её разум не выдержал. Всё, что так хрупко сдерживалось внутри, что она так отчаянно пыталась заглушить вырвалось наружу лавиной. Грудь сдавило так сильно, что стало больно дышать. Пульс ударил в виски, сердце грохотало, хотело вырваться из клетки рёбер. Всё тело начало дрожать. Плед соскользнул с плеч, а она вцепилась в него пальцами, изо всех сил сжимая ткань надеясь, что это удержит её на месте, не даст раствориться в ужасе. — Н-нет… — сорвался тихий, сорванный голосок, похожий на задыхающийся шёпот. — Н-не надо… Мэрлин, п-пожалуйста… отпусти меня… Слова вырывались из дрожащего горла, не проходя через разум, лишь инстинкт, отчаянное желание вернуться в безопасный мир, который только что вырвали из-под ног. Тонкие губы задрожали, слёзы хлынули внезапно, горячие, солёные, и мгновенно намочили щёки. Мелкие рыдания сотрясали хрупкое тело, пронзая каждую клеточку отчаянием. — Пожалуйста… я не хочу… я не понимаю, зачем ты… — прорывалось сквозь слёзы. Она захлёбывалась собственными словами, пыталась говорить и плакать одновременно, будто от этого её кто-то услышит, поймёт, вернёт обратно. Пальцы судорожно вцепились в край пледа, тот самый розовый, любимый, теперь кажущийся ненастоящим, чужим. Хвост дрожал, сжался в тревожный комок, прячась у бока. — Верни меня к Кире… Пожалуйста… Он… он будет искать меня… он… Рэмми в панике пыталась прижаться к самой дальней точке машины, вжимаясь в холодную дверь, будто металл мог защитить её. Плечи мелко тряслись, дыхание сбивалось, срываясь на хрипы. Вокруг только темнота и незнакомая дорога, в которой не было спасения. Её мир рушился, а вместо него оставались только рев мотора, леденящая неизвестность и силуэт за рулём, от которого некуда было деться. — Я боюсь… я боюсь… — повторяла, словно молитву, всхлипывая. — Я не хочу… не надо, не надо, не надо… Девушка не кричала. Кричать было страшно. Кричать — значит бросить вызов, а если он взбесится… Если разозлится… Её плечи судорожно вздрагивали, уши всё так же были прижаты к голове. Слёзы текли по щекам, и весь мир сжался до маленького пространства внутри этой машины, гробового, замкнутого, ловушки. Маленькая, беззащитная, лисичка в капкане. Парень молчал. Просто вёл машину, для него ничего не происходило, и её отчаянные слова, рыдания, мольбы были пустым ветром. Ни одного взгляда, ни одного жеста. Только ровный, сосредоточенный профиль в тусклом свете приборной панели. Это и убивало сильнее всего, полное равнодушие. Её боль ничего не значила. Будто она уже не человек, а вещь, груз на заднем сидении. Сквозь рыдания, сквозь этот ужас отчаянная лисичка почти теряла сознание, но в какой-то момент в груди что-то надломилось. Тонкая трещина прошла по самому центру, и из этой боли, из внутренней трясины, рванул наружу хрупкий протест. С внезапной резкостью она выпрямилась, словно захлёбывающийся человек, выныривающий на поверхность, и изо всех сил ударила ногой по спинке переднего сиденья. Это не был акт ярости, скорее, жест отчаяния, последняя попытка заявить о себе, вырваться из хватки бессилия. Машина чуть качнулась, но осталась на курсе. Асфальт продолжал уходить под фарами, лесные тени стелились вдоль обочины. В салоне воцарилась тягучая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием и едва слышным рыком мотора. Он не сказал ни слова. Не поднял голос. Даже не вздрогнул. Только медленно повернул голову через плечо, и взглянул. Всего один взгляд. Карие глаза. Теперь они казались пропитанными чем-то потусторонним. Густые, демонические, как чёрствый мёд с дымкой безумия. В них не было жалости. Не было сожаления. Только странное, спокойное превосходство. Покой хищника, уверенного, что добыча уже не вырвется. Этот взгляд вонзился ей в сердце, как нож. Тело тут же замерло, сжалось изнутри, рыдания оборвались. Она зажала рот ладонями, не в силах выдавить больше ни звука. Её собственный страх буквально опутал её цепями. — Успокойся, — тихо, почти не двигая губами, велел он. Тон был спокойным, холодным, даже заботливым на поверхности… но под ним чувствовалась стальная уверенность. Чёткое предупреждение, которое подразумевало, что ещё один удар, ещё один порыв, и та узнает, на что он способен. Ушастая не шевельнулась больше. Только сидела, сжавшись в комок, судорожно глотая слёзы, стараясь не встречаться с его взглядом. Темноволосый вновь отвернулся. Его руки спокойно легли обратно на руль, пальцы крепко обхватили кожаную обшивку, и машина мягко скользнула по ночной дороге, словно это была всего лишь простая прогулка, а не побег, не похищение, не предательство. Рэмми опустила взгляд на свои колени. Горло жгло от сдержанных рыданий, но та не смела плакать вслух. Он мог обернуться в любую секунду. Он мог... Она закрыла глаза, пытаясь понять, проснулась ли на самом деле. Всё это было слишком нелепо, слишком страшно, чтобы быть правдой. Может, это дурной сон? Может, вот сейчас она проснётся в своей постели, а Сикариус обнимет её, шепча, что всё в порядке, что она в безопасности? Но с каждой секундой машина ехала дальше. Всё дальше от дома. От привычного запаха его рубашки. От тихого рычания, когда она залезала в его объятия. От его неровного дыхания, когда он был рядом. От его рук, таких грубых, но таких родных. — Где… ты везёшь меня? — в страхе спросила она, не поднимая глаз. Парень только через несколько томительных секунд произнёс. — Подальше. Туда, где нас никто не найдёт. У неё внутри всё сжалось. «Нас». Он говорил так, будто это было чем-то святым. Будто он спасал её. Будто это не было похищением, а великой миссией. — Зачем… ты так? — её голос дрожал. — Я же… я же ничего тебе не сделала… — И не сделаешь, — просто ответил, не оборачиваясь. Девочка сглотнула. Голос внутри подсказывал: молчи. Не отвечай. Не провоцируй. Но разум всё ещё был покрыт пеленой ужаса. — Я хочу домой… У неё дрожали руки, тело то обдавало холодом, то накрывало жаром. Она чувствовала себя птицей, которую закрыли в клетке, роскошной, но всё равно клетке. И больше никто не услышит её пения. Машина въехала в густую чащу. Ветви царапали по бокам, сам лес пытался их остановить. Но было слишком поздно. Рэмми прижалась к двери, как к спасительному якорю, хотя всё равно чувствовала себя выброшенной в открытый океан. Мысли стали спутанными, обрывочными, будто кто-то выдергивал их по одной и оставлял лишь пустые, колючие чувства. Почему? Почему он это сделал? Сердце колотилось, хотело выбраться из груди. В висках стучало, как молотами, отзываясь в каждой косточке. Девочка уже не слышала звука мотора, не чувствовала, как плавно катится машина. Всё померкло, кроме её страха. Мысли врезались в сознание, не давая дышать. Она вцепилась в плюшевый плед, которым всё ещё была укутана. Его мягкость казалась чуждой. Он должен был быть утешением, а стал только очередной нитью в паутине, опутавшей её тело. — Я ведь… просто ела торт… просто хотела быть вежливой… — прошептала она, дрожащими губами. — Просто хотела не делать хуже… Слова соскальзывали с языка, их не произносили, а выдыхали, вырываясь из самой глубины отчаяния. Руки бессильно сжались на ткани, ногти впились в материал. Перед внутренним взором всплыли крошечные, безобидные фрагменты: тёплая сладость на языке, мягкость коржа, хрустящая глазурь, и то, как её ушки едва заметно дёрнулись от удовольствия. Она тогда даже… улыбнулась. Слишком искренне. Слишком по-настоящему. Ему. Он ведь видел. Он ведь всегда смотрел. И теперь, когда эти образы, как осколки зеркала, вонзались в память, что-то внутри неё жалобно пискнуло, как если бы лопнул мыльный пузырь иллюзий. Это она? Это она виновата? Слишком милая? Слишком мягкая? Слишком глупая, чтобы не понять, к кому подходит так близко? Доверие стало капканом, а доброта ловушкой. Она больше не ощущала настоящего. Всё происходящее отделилось от неё, стало чужим, размытым, ненастоящим. Остался только гул, тягучий, стелющийся по мозгу и сковывающий каждую мысль. А страх… он был везде. В горле, в пальцах, в дрожащих ресницах. Холодный ужас, поднимающийся снизу, обволакивающий, душащий. Как будто кто-то закрыл её в стеклянной банке, плотно закрутил крышку и вытянул весь воздух. Сознание рванулось, и потонуло. Но через несколько мучительных мгновений она снова всплыла. Где-то на грани между сном и реальностью. Моргнула раз, другой. Тело не слушалось, но сердце… сердце билось, колотилось в груди с такой яростью, будто хотело вырваться наружу и убежать прочь. Лиса пошевелилась. Её ладонь опёрлась о сиденье, а сама она медленно, с трудом, приподнялась. Веки дрогнули, взгляд метнулся к окну. За стеклом всё та же тьма. Дорога, что казалась бесконечной. Те же деревья, вытянутые вверх, как когти призраков. Та же пустота. И именно она — эта пугающая пустота вонзилась прямо в сердце. Поглотила. Усилила ощущение ненужности, потерянности. Одиночества. Потому что за окном не было ни спасения, ни света. Только ночь. И лес. Бесконечный. Молчаливый. Чужой. Голые стволы деревьев мелькали за стеклом, точно выстроились в бесконечный строй наблюдателей. Только фары вырывали клочья пространства из чёрной бездны, а за ними снова и снова мрак. Девушка прижалась к стеклу, пыталась уловить хоть намёк на тропинку, дом, другое авто… хоть что-то, что бы означало «жизнь». Но вокруг было лишь глухо. Она хотела двинуться, вскочить, что-то сделать, но не могла, потому что даже малейшее движение отзывалось дрожью. Затем бросила взгляд на водителя. Силуэт парня был чётким, непоколебимым. Руки уверенно держали руль, спина прямая, взгляд вперёд, будто она была не рядом, а где-то далеко, всего лишь шум в его фоновом мире. Его губы сжались в прямую, ровную линию. Ни тени гнева. Ни насмешки. Ни сомнения. Только холодное спокойствие — пугающее, потому что за ним стояла власть. И сила. Без единой капли раскаяния. Её взгляд скользнул вниз. Дверная ручка. Такая близкая. Такая реальная. Сердце кольнуло. Острая боль. Пульс зашкаливал, пальцы чуть дрогнули. Она не знала, открыта ли дверь, но сам факт, что она могла попытаться был, как удар молнии. Но… если даже и да?.. Прыгнуть? В полной темноте, навстречу лесу, где каждое дерево как призрак, а каждая тень пасть? Слабое, ломкое тело не выдержит. Она знала это. Но и оставаться… было равносильно тому, чтобы медленно задыхаться, молча. Выбор был, но он как петля с двух концов. Она не выберется. Не сейчас. Слёзы снова подступили к глазам, но она их сдержала. Нельзя показать слабость. Её похититель может быть опасен, пока чувствует власть. Значит, лучше молчать. Притворяться, что не боится. Ждать. — …Мэрлин, — прозвучало вдруг её тихое, почти безжизненное слово, сорвавшееся с высохшего горла. — Куда мы всё-таки едем?.. Он не ответил. Только слегка улыбнулся уголками губ, зловеще. И снова вперёд. В глушь. В неизвестность. Машина мягко покачивалась на ухабах, убаюкивая, но для Рэмми это укачивание было вовсе не утешением. Она свернулась клубочком на заднем сиденье, укутанная в свой плед, как в последний островок безопасности. Колени прижаты к груди, руки дрожат, а глаза, наполненные слезами, блестят в свете фар, отражая боль и растерянность. Слышные всхлипы вырывались сквозь сжатые губы, она стыдилась даже собственных чувств. Но сдержать их было невозможно. Всё, что она знала, вся её привычная жизнь… осталась там, позади. За окнами теперь была лишь темнота и холодные деревья. Почему?.. Почему всё так?.. Почему снова решили за неё?.. Каждая мысль вонзалась, как тонкая игла, пронзая грудь изнутри. Было страшно. Не за саму дорогу. Не за лес. За то, что будет дальше. Она понимала, что теперь одна. В полной власти того, кого боялась в доме больше всего. Не кричала, не просила, знала что это ничего не изменит. Лишь будет хуже. Он не отступит. Он решил. Он всё решил за неё. Тепло её слёз собиралось на щеке и капало на плед, который она судорожно прижимала, будто это могло вернуть ту самую защищённость, что давал ей дом… Сикариус… пусть и странный, пусть и грубый, но родной. — …я не хочу, — прошептала она себе под нос. — Я не хочу, чтобы всё было вот так… Словно глупая игрушка, которую вырвали из рук и унесли прочь. Она чувствовала себя сломанной. Преданной. Растерянной. Хрупкая девочкой в огромном, жестоком мире, где никто даже не удосужился спросить её мнение. Она боялась будущего. И не знала, выдержит ли. Всё потеряло смысл. Казалось, не существовало ничего, что могло бы вернуть её назад. Нет ни дома, ни её любимого волка, ни того тепла, которое она когда-то чувствовала рядом с ним. Плач был тихим, но неудержимым. Она не могла остановиться. Слёзы продолжали падать, впитываясь в ткань пледа, но этого было недостаточно. Это не помогало. Рыжеволосая была одна, одинока в этом странном мире, где её мнение не имело значения. Где её желания не учитывались. Где решали всё за неё. В её груди по-прежнему гудела тревога, давя на лёгкие, заставляя чувствовать, что дыхания не хватает. И вот тогда, в очередной раз, когда Рэмми попыталась справиться с нахлынувшими эмоциями, увидела, как машина вдруг резко повернула в сторону. Земля под колесами стала неровной, а путь более извилистым. Она подняла голову, вглядываясь в темноту за окнами, пытаясь понять, куда они едут. Что это за место? Внутри всё замерло. Неужели это конец? Неужели она действительно не сможет выбраться отсюда? В этот момент машина остановилась, и Мэрлин, не оборачиваясь, выключил двигатель. Тишина воцарилась в салоне, нарушаемая лишь звуками дыхания девочки и её тихими, почти беззвучными всхлипами. Она посмотрела на него. Его взгляд был скрыт в тени, но та всё равно чувствовала его силу. Он ничего не сказал, просто сидел, ожидая, пока его пленница сама осознает, что происходит. – Приехали, — его голос был неожиданно спокойным. Всё уже было решено. Для него не было ничего страшного, ничего особенного. Но для неё этот момент был как удар. Что за чуждое ей место, где не было никого, кто мог бы её защитить? Та побледнела. Молчание разрывалось в её душе, наполняя её отчаянием. Она не знала, что ей делать. Как быть? В глазах затуманилось от слёз, и лисичка сжала свои кулачки, вновь почувствовав этот жгучий страх. Её мир рушился, и всё, что оставалось — это пустота впереди.