Глава 23.

Прошло несколько часов. Ночь всё ещё обнимала мир за окном, затаив дыхание, боясь потревожить покой. Лисичка лежала неподвижно, и лишь медленные вдохи выдавали, что внутри всё ещё теплится жизнь. Один из таких вдохов дрогнул. Мысль вновь уколола. Имя всплыло в голове, тяжело и болезненно. Сикариус. Его взгляд. Его голос. Его гнев… и его тепло. Она вспомнила, как его рука однажды дрожала у неё на щеке. Как он злился, уходил, кричал, но всегда возвращался к ней. Тишина снова сгустилась. Мужское тело, прижавшееся к её спине, казалось непробиваемым, на подобии стены. И всё же, теперь оно было просто телом. Не врагом. Не палачом. Не утешением. А реальностью. Медленно, чтобы не разбудить, девушка немного повернула голову, заглядывая в темноту комнаты. Её глаза всё ещё были широко открыты, но взгляд становился пустым, стеклянным. Плед, натянутый до носа, чуть подрагивал от редких вдохов, и каждый вздох был чуть глубже, чем предыдущий, как будто та собиралась с духом. Она хотела исчезнуть. Стать маленькой, невидимой. Хотела оказаться снова в том лесу, где когда-то лежала с Сикариусом на траве, а потом кричала, убегая от него с фальшивым испугом. Её воспоминания были тёплыми… и ложными. Или нет? Где начиналась правда? Где кончались сны? Рядом что-то пошевелилось. Мэрлин. Пальцы на её талии чуть сжались, даже во сне не хотел отпускать. Рэмми замерла. Сердце сжалось, и на этот раз не от страха, а от чувства, которое она не могла назвать. От ощущения, что даже если бы сейчас всё оборвалось, он всё равно держал бы её… до самого конца. И всё же внутри звучал один голос. Один образ. Один запах, который она вспоминала сильнее любого сна. Её любимый белоснежный оборотень. Его образ вспыхивал в голове снова и снова. Он злился, кричал, иногда пугал… но она знала, что он тоже привязан к ней, как и она к нему. До самого рассвета рыжеволосая лежала с открытыми глазами, не позволяя себе ни сна, ни движений. Каждый вдох был осторожным, неслышным, как у дичи, что боится вспугнуть зверя. Спина ощущала каждую черту его тела, от плеча до согнутой руки, что всё ещё охватывала её талию. Он был в глубоком сне. Его дыхание касалось её кожи, тёплое, ровное, убаюкивающее, но не успокаивающее. Первые проблески света скользнули по полу, как призрачные пальцы. Они пробрались в комнату через окно, коснулись краешка пледа, её волос, щек. Её взгляд остановился на двери. Она не была закрыта. Щель зияла в проёме, как приглашение… или насмешка. Он не запирал. Не держал её насильно. Не преградил путь. И всё же тело не двигалось. Как будто кости стали частью матраса, а дыхание зависло между «встать» и «остаться». Если шагнуть за порог… что дальше? Куда идти? Кому верить? Внутри сжалось, напряглось, заскрежетало страхом. Этот дом не был клеткой, но цепи в ней звенели от каждого удара сердца. Свобода пугала больше, чем его руки. Там, за пределами этой тишины, было слишком много. Слишком шумно, слишком открыто, слишком неизвестно. А здесь она знала, кто с ней. Что он сделает. На что способен. И даже в страхе перед ним был порядок. Стабильность. Привычная боль, в которой можно хотя бы дышать. Лисичка не была привязана к дому цепями, но внутри было что-то сильнее. Её приручили. Как зверька, что разучился жить без стены за спиной и одного хозяина. Ей казалось, что сама ночь вплелась в её тело, став вязкой, удушающей. Лежать так больше невыносимо. Каждый нерв ныл от неподвижности, бок онемел до покалывания, а плед, ещё недавно казавшийся спасением, теперь душил, как чьи-то цепкие пальцы объявившие шею. Даже страх начал рассыпаться на тусклые осколки, растворяясь в нарастающей усталости. Словно под водой, медленно, она решилась пошевелиться. Повернулась, так плавно, как только могла, стараясь не издать ни единого звука. Каждый миллиметр движения был пронизан опасением. Но даже это не помогло. Он не разжал рук. Наоборот, как хищник, что чует жизнь под кожей жертвы, крепче сомкнул объятия, не просыпаясь. Его тело явно само знало, что она рядом. Что нельзя отпускать. Он был слишком близко. Слишком… внутри её личного пространства. Внутри мира, который она никому не позволяла пересекать. Кроме одного. Только Сикариус был там когда-то. Только он. Ещё и расстояние между лицами сократилось до нескольких сантиметров, всего одно неловкое движение, и их лбы могли соприкоснуться. Парень спал. Безмятежно. Черты, обычно искажённые мрачными эмоциями, теперь были расслаблены. Исчезла угроза, исчез яд в голосе, затаённая злоба в уголках глаз, осталась только усталость, притихшая и глубокая, как у путника, что слишком долго шёл под проливным дождём. Тёмные пряди беспорядочно рассыпались по его лбу, щекотали кожу, напоминая о живом, настоящем. Он был похож на мальчишку, потерянного в своём сне, в одиночестве, где уже никто не кричит и не предаёт. Где всё, что у него осталось — это она. И он держался за неё, пусть даже во сне. Как за спасательный круг, как за последнюю ниточку к реальности, в которой хоть что-то ещё имеет значение. Её взгляд скользил по его чертам, заполнялся тяжёлым смятением. Там было всё — страх, растерянность, тень злости. Но вместе с этим и та самая странная теплота, как в старых домах, где пахнет древесиной и пылью. Та, что приходит, когда ты больше не один. Когда тебя не ломают, не мучают, а просто... не отпускают, потому что без тебя не справятся. Плед слабо подрагивал от виляния лисьего хвоста. Он выдавал напряжение, тревожный ритм пульсировал от кончика к основанию. В теле всё ещё звенело, не давая расслабиться. Закрыть глаза казалось предательством. Забыть — невозможным. А смириться... просто не было сил. Тонкая вибрация пронеслась по дереву тумбочки, разорвав предутреннюю тишину. Сквозь полумрак комнаты, наполненный тёплым дыханием и тяжестью сна, экран телефона вспыхнул холодным, бледным светом. Лиса вздрогнула, голова дёрнулась вверх, взгляд метнулся к источнику звука, а пальцы судорожно сжали плед. На дисплее отчётливо горело: «Сик». Три простые буквы, но с весом всей её жизни. Узнавание пришло раньше, чем сознание успело сформулировать мысль. Ни тени сомнения. Это имя она носила в сердце, в каждом вдохе, в каждом сне. Оно было домом и огнём. Оно было её миром. Словно раскалённое железо вонзилось в грудь, осознание пронзило её до самой души: он ищет. Он звонит. Грудная клетка болезненно сжалась, дыхание стало рваным, поверхностным. Всё внутри сотрясалось от надежды — слепящей, безжалостной, невыносимо настоящей. Каждая мысль, каждое чувство, что держало её здесь, померкло. Стёрлось. Исчезло. Остался только он. Имя, светящееся на экране, сильнее тысячи обещаний. Тело само сорвалось с места, без мысли, без страха, лишь с одной дикой, необузданной надеждой. Как зверёк, что впервые за долгие недели почувствовал запах вольного воздуха, рыжая рванулась вперёд, едва касаясь постели. Мягкая ткань матраса прогнулась под лёгким весом, плед сполз с плеч, а сердце колотилось так, будто вот-вот пробьёт грудную клетку изнутри. Она скользнула сквозь тепло чужого тела плавно и беззвучно. Её ладонь протянулась, уже была рядом с телефоном, ближе просто некуда. Свет экрана бил в лицо, дрожал в кончиках пальцев, манил. Осталось одно касание. Одно движение. И всё могло измениться. Она могла сказать. Но в следующее мгновение словно щёлкнула защёлка капкана. Резкий рывок. Грудь ударилась о твёрдую поверхность, воздух вышибло из лёгких. Мужское тело рефлекторно среагировало на её бегство. Сильные руки сомкнулись, как железные прутья, одна на талии, другая прижала к плечу, не оставляя и шанса пошевелиться. Это было мгновенно. Без шанса. Она зависла над ним, над этим тускнеющим светом, над экраном, что гас прямо перед глазами. Звонок заканчивался. Мир снова замыкался в кольцо чужих рук и чужого тепла. Только палец, застывший в воздухе, тянулся к тому, что уже утекало. Рэмми лежала, прижатая к его телу. Дыхание рвалось из груди короткими толчками, будто она бежала слишком долго, от страха, от одиночества, от самой себя. Рука упиралась в его грудь, но не толкала, не отбивалась, просто была там, совсем беспомощная. И вдруг по щеке капля. Горячая, обжигающая. За ней вторая. Потом ещё. Она даже не поняла, в какой момент глаза наполнились солёной влагой. Не было ни крика, ни рыданий, только этот беззвучный, выжигающий изнутри плач. Слёзы текли сами по себе, потому что сердце, уставшее сдерживать всё, решило: хватит. Они падали ему на грудь, оставляя тёмные пятна на ткани, такие же тяжёлые, как и всё, что давило в ней изнутри. Экран телефона вспыхнул в последний раз и погас, окончательно, безвозвратно. Надежда, за которую она так отчаянно потянулась, растворилась в полумраке, будто её и не было. Только тишина осталась, но уже не прежняя. Она стала другой. Напряжённой, вязкой, цепляющейся за дыхание, за дрожь в пальцах, за ком в горле. Лисица дёрнулась, судорожно, резко. Потом ещё раз, уже с отчаянием, со стоном, застрявшим в груди. Но хватка не ослабевала. Парень под ней точно превратился в живую ловушку. Напрягшиеся мускулы не давали ни малейшего пространства для побега. Голова мотнулась из стороны в сторону, как у того, кто больше не может, кто хочет исчезнуть, раствориться. Глухой всхлип вырвался из горла. Руки дрожали. Сердце било в панике. Она забилась, но каждый новый рывок лишь сильнее вдавливал её в его грудь. Туда, где, казалось, уже не было воздуха. Где она терялась, забывая, зачем вообще тянулась к этому телефону. Глаза Мэрлина распахнулись медленно, с тяжестью, но как только зрачки сфокусировались, взгляд мгновенно стал резким и обжигающим. Перед ним было её лицо, испуганное и полное растерянности. Он смотрел в эти глаза несколько секунд, не веря, что всё это не сон… а потом щелчок. Вся сцена собралась в его сознании как мозаика. Тонкое запястье нависло над прикроватной тумбой, пальцы тянулись к телефону, который ещё мигал потухшим именем. Его имя. Имя того, кого она звала не вслух, но всем своим телом. — …Что ты творишь? — хриплый голос прорезал тишину, но в нём уже зарождалось что-то другое, переходящее в гнев. — Он… — выдох, почти всхлип, — он звонил… я… я должна была… Не успела. Парень дёрнулся, подобно пружине, взгляд метнулся обратно к её руке. Одним движением перехватил талию и сжал. Второй рукой вжал её в грудь, резко, без лишних слов, будто приказывал телу «назад». Рыжая почти повисла на нём, прижатая всем телом, как хрупкая кукла. Тонкие пальцы застыли в воздухе, не дотянувшись до телефона каких-то сантиметров. Только теперь она поняла, что дрожит, от напряжения, от срыва, от боли, которую не вытолкнешь из себя. — Я… он ведь ищет меня! — сорвалось с её губ повышенным голосом. Почти крик, почти мольба. — Он переживает… Он же… твой друг… Что-то щёлкнуло в нём. Даже в его взгляде что-то изменилось. Напряжение на долю секунды спало, и в пальцах, до этого впившихся в её талию, появилась слабость. Он не отпустил, просто дрогнул. Его лицо отвернулось в сторону, и длинные тёмные пряди упали на глаза, спрятав эмоции, которые тот не хотел показывать. — Я знаю, — признался он, с долей растерянности в голосе. — Чёрт возьми, слишком хорошо знаю. Именно потому всё это... так бесконечно больно. Слова давались с трудом. Мэрлин пытался разжевать их, заставить прозвучать правильно, но правда выходила резкой. — Я не хотел, чтобы всё было так, — прошептал, тяжело сглатывая. — Честно. Но ты ведь не понимаешь, Рэмми… Я всё время был рядом. Всегда. Верный. Удобный. Готовый. И при этом — никто. Призрак. Человек-фон. Он медленно приподнялся, опираясь на подушку, чтобы видеть её лицо, её глаза, полные слёз. Его взгляд был пустым и израненным. – Я просто устал жить в его тени… — тот сделал паузу, разжимая пальцы. — Даже если ради выхода из этой тени пришлось сломать всё. Дыхание девушки сбивалось, губы дрожали, и она не смогла произнести ни слова. Только горячие капли, одна за другой, стекали по щекам. Темноволосый осторожно, почти благоговейно, провёл пальцами по её лицу. Лёгкое касание, не как к пленнице, не как к собственности. Как к чему-то потерянному. — Я не ненавижу его, — его голос всё ещё звучит сдавленно. — Никогда не ненавидел. Наоборот. Он мой лучший друг. И он бы убил меня, если бы узнал. Без раздумий. Но даже тогда… я бы не сопротивлялся. Парень медленно притянул её ближе, выше, хотел спрятать в своих объятиях, укрыть от всего, что могло снова вырвать её из его рук. Она не сопротивлялась, только лежала, сжавшись в комок, с кулачками у груди, как тот, кто боится шороха за дверью. Тишина заполнила комнату, но в ней не было покоя. Только их дыхание — тяжёлое и прерывистое. Тепло его тела ощущалось как оковы, не ледяные, но и не дающие утешения. Внутри неё всё горело, не как пламя, а как уголь, без огня, но невыносимо. Плакать больше не получалось. Слёзы иссякли, уступив место звенящей пустоте. Каждый вдох царапал изнутри, принося с собой слабость и бессилие. Время тянулось вязко, пока сознание не начало проясняться. Она пошевелилась. Сначала чуть заметно, сдвинувшись на пару сантиметров. Затем снова, уже смелее. Её хрупкое тело напряглось, собралось в попытке вырваться, осторожно, без резкости, проверяя, можно ли сбежать. Он молчал. Но как только её движения стали увереннее, рука, до этого безвольно лежавшая на ней, вновь сомкнулась. Крепко, неумолимо. Не злость, а инстинкт. Страх. Привычка. Он не хотел терять. — Не надо, — предупредил, не открывая глаза. Но она не остановилась. Рывки становились всё более резкими, отчаянными, в каждом движении читалась не злость, а паника. Она сжала зубы до скрежета, тело дрожало, не в силах больше сдерживать себя. Мэрлин медленно открыл глаза. А затем отпустил. Резким движением сел, откидывая одеяло и тяжело опуская ноги на пол. Руки дрожали, когда он потянулся за телефоном. Экран вспыхнул. Одно имя. Одно слово. Сик. Пропущенный вызов. 4:07. Он уставился в экран. Долго. Слишком долго. Пытался найти в этих цифрах и буквах смысл, которого не было. А потом встал. Без слов. Без взгляда. Просто пошёл прочь. Шаги по полу были почти неслышны, как у привидения. И только спустя несколько секунд где-то за стеной щёлкнул замок ванной. Он закрылся. Спрятался. Исчез. А лисичка осталась. Осталась сидеть посреди разорванного тепла, укутавшись в плед так, будто тот мог защитить от предательства, боли, вопросов. Мелкие руки сжали ткань у груди. Звук воды в ванной, глухой, но пугающе ясный, впивался в уши. Её взгляд не отрывался от двери, что была открытая, почти маняще приоткрытая. Казалось, ещё чуть-чуть, и утренний ветер толкнёт её сильнее, раскрывая настежь, указывая путь. Стоило лишь встать. Один шаг. Один-единственный шаг, и она на свободе. Но ноги не двигались. Голова повернулась к окну. За стеклом уже серело. Мир медленно просыпался, окутанный бледным светом рассвета. И там, внизу, между тонкими ветками, скрывались изящные, декоративные, но всё же решётки. Они не пугали, не бросались в глаза, но были. Мелкие, аккуратные, как напоминание, что даже красивый плен остаётся пленом. Он не держал её. Не запирал. Не связывал. Но разве в этом была необходимость, если она и так была заперта, внутри себя? Куда идти? В тёмный лес, туда, где царит не ночь, а безвременье? Где каждая ветка похожа на руку, готовую схватить? Где не пахнет домом, не пахнет жизнью? К тем, кого называли своими, но чьи глаза всегда таили опасность? К тем, кто видел в ней не девочку, а чужака, игрушку, звено между их родом и запретным? Нет. Остаться одной ещё страшнее... Мэрлин был... сложным. Неприятным. Иногда жестоким. Но он был. Он заполнял собой воздух, пространство, сознание. Он не исчезал. Его хватка, его голос, его взгляд — всё напоминало о том, что девочка не одна. Он мог сжечь. Но мог и согреть. А ей всегда нужно было это. Присутствие. Кто-то, кто не исчезнет, не отступит. Кто встанет стеной. Даже если эта стена слишком высокая, слишком хрупкая... и слишком опасная. Рэмми не сразу осознала, что услышала, не поверила. Шаги, скрип двери, ровное дыхание. Лишь когда хрупкая тишина была нарушена звуком движения, она вздрогнула, подняв голову. Он вернулся. Медленно, спокойно, будто ничего не было. Волосы слиплись влажными прядями, блестели от капель воды, скатывающихся по шее. Лицо гладкое, холодное, как маска. Ни вспышки злости, ни печали. Только тень на скулах стертая усталостью. — Умойся. И зубки почисть, — произнёс тот без акцентов, обыденно. Брюнет даже не остановился, прошёл мимо, не касаясь ни взглядом, ни словом больше. И исчез за поворотом, оставив за собой уловимый след влажного воздуха и его особого запаха — мятного, чистого. Рыжеволосая осталась сидеть. Прислушивалась. Щелчок. Конфорка. Пакет. Металл ложки или ножа — не разобрать. Звуки были такие обыденные, что они не укладывались в голове. Казалось, всё должно быть не так, он должен был кричать, игнорировать, закрыться, исчезнуть. Приказывать кому-то. Но нет. Он готовит. Она даже не поверила сначала. Это было нелепо. Несоответствующе ему. Но... звуки не врали. Парень действительно стоял там, за стеной. Один. И готовил. Лиса робко приподнялась, посильнее укутываясь в свой плед. Вышла из комнаты, украдкой пробралась к ванной.Тишина там была обволакивающей. Мягкий свет стекал по плитке, отбрасывая тёплые отблески на пол. Запотевшее зеркало тускло отражало её силуэт, как приглушая реальность, делая её чуть менее острой. Она встала к раковине и включила воду. Тонкий поток зашипел, заструился, заполняя пространство уютным журчанием. Тёплая влага легла на её ладони, согревая кожу. Никакой спешки. Умывание стало почти ритуалом, медленным, странно трогательным. Будто в этих простых, круговых движениях ладоней по щекам, в каплях, стекающих по подбородку, скрывалась единственная попытка сохранить себя. Остаться той, кем была до всего этого. До взгляда Мэрлина. До его слов. До этой ночи. Зубная щётка, паста, прохладная мята на языке. Всё делалось автоматически, но при этом сосредоточенно, осторожно. Каждый шаг, как будто она вытирала с себя не только сон, но и остатки страха. Когда девушка закончила, аккуратно сложила полотенце, как научили ещё в раннем возрасте. Чужой дом — чужие правила. Но и эта чужая рутина вдруг обрела вес, смысл. Словно она пыталась заслужить что-то. Молчаливое принятие. Или хотя бы спокойствие. А за стеной, казалось, был другой мир — мягкий, домашний, обычный, и там всё ещё шелестел Мэрлин. Шорох упаковки, стук посуды, плеск чего-то в кастрюле. Он был там. Как только та вышла из ванной, мир сменил краски. Воздух стал насыщен тёплым, солоноватым ароматом, на плите шипели сосиски, яичница медленно подрумянивалась под присмотром того, чьё присутствие умело одновременно пугать и обезоруживать. Кухня, залитая мягким светом, выглядела неожиданно домашней, как сцена из чужой жизни, к которой она не имела права прикасаться. Мужской силуэт стоял у плиты, спиной к ней, спокойный и сосредоточенный, не обращая внимания на происходящее. Даже не взглянув в её сторону, но отчётливо произнёс. — Садись. Ноги сами повели хрупкое тело к столу. Взгляд голубых глаз цеплялся за простую еду, в виде хлеба, масла, сыра, и внутри всё сжалось от странной смеси растерянности и недоверия. Он... готовил? Для неё? Руки рыжеволосой медленно легли на колени, когда она опустилась на стул. Напряжение не ушло, оно просто затаилось, стало глубже. Мэрлин всё также стоял к плите, бросая взгляд на сковороду, будто сверялся со временем, и после этого бесшумно вышел в соседнюю комнату. Девочка проследила за его движением, сердце застучало чаще. Что он задумал? Ответ пришёл быстро. Вернувшись, он держал в руке простую чёрную расчёску. Подошёл сзади, не торопясь, размеренно, словно делал это уже не раз. Взгляд скользнул по её спине, по спутанным прядям, которые спадали на плечи и путались в завитках у основания шеи. Пальцы коснулись рыжих волос. Лёгкое, невесомое прикосновение — и всё её тело тут же дёрнулось. Плечи инстинктивно сжались, голова опустилась. Страх, не осознанный, вспыхнул внутри. — Н... нет... — шёпот вырвался сам собой, полный протеста. Она не знала, от чего именно просит пощады. Просто не хотела этого касания. Но тот не убрал руку. — Сиди смирно, — прозвучало ровно, спокойно, но с такой уверенностью в голосе, что спорить стало страшнее, чем подчиниться. В следующую секунду зубцы расчёски скользнули по её рыжим локонам, легко и плавно, без труда распутывая узлы. Парень действовал с непривычной для него бережностью. Каждое движение точное и уверенное. Не было ни спешки, ни раздражения. Только безмолвное внимание и власть в руках, что могли при желании сжать, но выбрали разглаживать. Лисичка сидела, окутанная мягким пледом, в комнате, наполненной лишь шелестом сковороды да лёгким сквозняком из окна. Это казалось больше не местом отчуждения, а местом, где что-то восстанавливалось. Пусть и неуверенно, робко. Мужские пальцы скользили с слабым нажимом. Прядь за прядью он распутывал волосы, с терпением, которого она не ожидала. Тот не дёргал, не торопился, обходил каждый узел, знал, что любое резкое движение может напугать или разрушить хрупкое доверие. Это было странно. Не укладывалось в его образ. Рэмми сидела неподвижно, сдерживая дыхание, а где-то внутри, глубоко под слоями страха, всплывало воспоминание о мечтах. О ком-то, кто не будет рвать и ломать, а просто беречь. Мечты, казавшиеся наивными, но сейчас они дрожали в груди живым, болезненно ярким откликом. Особенно остро она отреагировала, когда его ладонь случайно скользнула ближе к её ушкам. Это место всегда было особенным — уязвимым, тонким, почти священным. Там, где начиналось доверие, где рождалось тепло. Его прикосновение не было грубым, наоборот осторожным, как будто он сам понимал значимость этого касания. И тогда, на мгновение, всё снаружи исчезло. Осталась только эта рука в её волосах. И тёплая дрожь где-то внутри, с оттенком боли... и надежды. Её плечи медленно опустились, потеряв напряжение, которое держало её с самого утра. Даже дыхание стало мягче. Прикосновения... они были не просто терпимы, а стали неожиданно приятны. Слишком приятны. И это смущало. Странно было признавать, что именно он, этот язвительный, самодовольный, холодный парниша, способен на такие тонкие и заботливые жесты. Он не просто расчёсывал волосы, а делал это с умением. С тем вниманием, которое не бывает случайным. Словно знал, как не задеть. Словно уже делал это раньше. Может, для кого-то другого. Кому-то, кого любил… Или, может быть, готовился? Тренировался заранее, зная, что момент настанет. Что она сядет перед ним, в этой тишине, в этом странном доме, где всё было не своим, не родным. Мысль об этом больно кольнула, как иголка. Он всё предусмотрел. Даже расчёску приготовил. Всё шло по его сценарию. Глаза опустились на стол. Девушка смотрела в никуда, но внутри мысленно возвращалась к тому, кто не умел гладить, не расчёсывал, не держал за руку. Он просто был. Грубый. Злой. Её. Сикариус. Он был страхом. И домом. Он был болью. И любовью. Он принадлежал ей, как она — ему. Не по выбору, а по судьбе. По крови. А теперь её волосы в чужих руках. Чужие пальцы касаются шеи. Не его. Но тело не отталкивало. Оно слушалось. Поддавалось. Расслаблялось. Предательски. Мягко. Просто само решило, что сейчас можно... немного забыть. Его рука в последний раз скользнула по её волосам, проверяя, не осталось ли где-нибудь спутанных прядей. Коснувшись концов, он чуть замедлился, а потом решительно отложил расчёску в сторону. Жест был лёгким, но в нём читалась аккуратность, непривычная, даже странная для него. Мэрлин неспешно развернулся и вернулся к плите. Запах жареных сосисок и подрумянившейся яичницы наполнил комнату более густо, насыщеннее. Тот выключил огонь, сдвинув сковороду на холодную конфорку. В его движениях не было суеты, всё точно и спокойно. Рэмми не двигалась. Её глаза, чуть прикрытые, продолжали наблюдать за ним исподтишка. Сомнение, тревога и непонимание — всё сплеталось воедино. Он не был таким. Не должен был быть. В доме Сикариуса он был другим. Ехидным. Улыбающимся, когда больно. Бросающим взгляды, в которых не было ни тепла, ни заботы. А сейчас он ставил перед ней тарелку. Просто, молча, без комментариев. Как будто это было само собой разумеющимся. Ещё одну поставил рядом, для себя. Потом достал чашку… и не потянулся к стандартному чаю в пакетиках. Вместо этого, к маленькой коробке, где среди мятных, травяных запахов прятались сухие листья и цветки. Он выбрал смесь точно. Быстро. Не гадая. Мята. Ромашка. Немного зверобоя. Рыжая лисица знала этот запах. Он был частью её вечеров, когда страшно. Когда внутри пустота и слёзы. Когда нужна была мама, которой не было. Он залил травы кипятком. Дал настояться. Всё ещё молча. Не глядя на неё, не задавая вопросов. Просто поднял чашку и поднёс к ней, задержав руку на секунду в воздухе. — Пей. Остынет, не вкусно будет, — проговорил, всё так же не смотря в глаза. Будто это не он, а кто-то другой. Тот, кто знал, что ей нужно. Пальцы девушки чуть дрогнули, когда она приняла чашку. Обжигать та не стала, лишь согрела ладони своим теплом, наполнив их знакомым ароматом. Мята. Ромашка. Лёгкий горьковатый след зверобоя. Всё это смешалось в воздухе, принося с собой странную, щемящую волну… уюта? Она смотрела в горячую глубину, как в колодец памяти. Что-то в этом моменте ломало привычные границы. Он не должен был знать. Не должен был угадать. И всё же угадал. Выбрал именно этот чай. Без слов. Без промедления. Точно. Неужели запомнил её привычки.. Зачем? Почему? Как он понял?.. Он играл? Или… нет? И это «или» вдруг стало пугающе реальным. Куда страшнее, чем любые его шутки, колкости, даже приказы. Потому что оно говорило о внимании. О наблюдении. О чуткости, на которую она не давала разрешения. В груди заполыхала тревога. Такая же, как в детстве, когда вдруг понимаешь, что кто-то незаметно стоит за твоей спиной. Нежеланный, но родной. Страшный, но нужный. Внезапный звонок разорвал всё. Но Мэрлин даже не обернулся. Его рука рванулась вперёд с рефлексом, схватила телефон. Одно движение пальца, и экран погас. И это было настолько резко, что его локоть задел крышку на небольшой супнице. Она дрогнула, издав глухой стук. Показалось, ещё немного, и что-то обязательно упадёт, разобьётся. Рэмми невольно вздрогнула. Не от звука. От молчания после него. От того, как он вернулся к своей тарелке, будто ничего не случилось. Чашка в её руках немного качнулась, когда звук неожиданного звонка разрезал тишину. Пальцы дрогнули, а лисьи ушки тут же насторожились, резко встали, будто уловили что-то невидимое — зов, голос, дыхание издалека. В груди всколыхнулось всё сразу. Боль, надежда, рвущая тоска. Она не видела, что было на экране телефона, но не нужно было. Сердце уже прошептало — это он. Снова. Сикариус. Глубоко внутри что-то дернулось, больно, жгуче. Он звонил. Он помнил. Он не отпустил. Значит, ищет. Значит, не сдаётся. Значит, идёт за ней. Тонкий хвостик позади дёрнулся, мягко качнулся вбок, выражая больше, чем могла выразить она сама. Движение было робким, но искренним жестом надежды. Даже самая малая мысль о том, что оборотень её ищет, согревала изнутри ярче любого огня. Пусть сейчас её окружает другое — чужие стены, чужой голос, чужой запах… Но где-то там, сквозь километры, был он. Единственный. Единственно важный. Опустив голову, девушка позволила рыжим прядям спрятать лицо. Спрятать эмоции, что вырвались наружу слишком резко. Горячий глоток чая прокатился по горлу, наполняя её таким знакомым вкусом, тёплым, чуть горьким, с запахом детства, леса, дома… Запахом вечеров, когда её обнимали грубые руки, а рядом слышалось тяжёлое звериное дыхание. Всё было неправильно. Но только тогда всё было по-настоящему. Он... всегда был груб. Иногда жесток. Но это был её зверь. Её волк. Тот, в чьих лапах — жизнь. Тот, чьё имя гремело в голове, даже когда она чувствовала чужие прикосновения.

...

Дверь скрипнула, поддаваясь толчку, и тишина, глухая, мёртвая, обрушилась на оборотня с порога. Воздух внутри был застывшим, тяжёлым, лишённым привычного тепла, которое когда-то тянуло его сюда. Ни запаха, ни дыхания… только холод. Сикариус сделал шаг вперёд, и половицы под ногами хрустнули с раздражающим эхо, слишком громко для этого молчаливого места. Он знал каждый угол, каждую трещину на стенах, знал, как тут пахнет после дождя, как звучат шаги покорной лисички, когда она торопится к нему, и как дрожит пол от её лёгких прыжков. Но сейчас — ничего. Только пыльная пустота, в которой не было её. Ни звука. Ни лисьего шороха. Ни дыхания. Ни её. Он встал посреди коридора, и мышцы на спине дрогнули, когда обострённое чутьё в который раз не уловило ничего. Не было её запаха. Не осталось даже следа тёплой ауры. И этот факт пробивал куда сильнее. Сердце забилось чаще, быстро, неестественно. Не от страха. От ярости. От чувства потери, которое он не хотел признавать. Не мог. Где она? Может спит? В глазах потемнело. Он резко рванул дальше по коридору. Дверь в комнату. Рывок. Пусто. Даже подушки пахли только тканью. Не ей. Её не было. Всё стерлось. Даже воздух будто забывал её запах. Оборотень зарычал. Тихо, сдавленно, по-звериному. Грудь разрывала злость и… что-то другое. То, что он не умел называть. Паника? Нет. Он не паниковал. Никогда. Но сейчас всё внутри горело. Тот швырнул со стола что-то первое, что попалось — посуду, мелочь, неважно. Звук разбивающегося стекла не дал ни капли облегчения. Он не закричал. Только дышал, глубоко, хрипло. Глаза горели, как у загнанного волка. Она ушла. Нет. Её унесли. Сбежала? Не могла. Не она. Не от него. Он не дал бы. Значит украли. Значит забрали. Значит… кто-то дышит её воздухом сейчас. Кто-то смотрит на неё. Прикасается. Сикариус вышел из комнаты и пронёсся по дому, распахивая двери одну за другой с яростью, виня даже сам воздух в её исчезновении. Сердце грохотало в груди — дробно, больно, сбивая дыхание. В ванной тоже пусто. На кухне ни звука, ни запаха утреннего чая. Но взгляд на мгновение зацепился за коробку от торта, оставленную прямо на столе. Тот моргнул, но не остановился, не придал значения. Тогда это казалось неважным. Пустяком. Зря. Чердак. Подвал. Даже кладовка. Всё напрасно. Её не было. Нигде. Но вещи остались. Комната всё ещё отчасти пахла ею — мягко, тепло, родно. Пустота начала разъедать изнутри. Сначала глухо, потом гул в ушах, набирающий мощь. И наконец паника. Резкая, сжимающая грудь железной хваткой. — Рэм… — дыхание сбилось, будто его перехватили когти. — РЭММИ!! Крик сорвался хрипло, обжёг горло, грохнулся об стены и захлебнулся в тишине. Ответа не было. Даже шороха. Только гул его отчаяния, эхом катящийся по пустым комнатам. Он выдохся. Колени не выдержали, подкосились, и тот осел на пол, не замечая ни боли, ни царапин. Пальцы вцепились в волосы, взгляд метался по полу, и в груди что-то ломалось. Не поддаваясь описанию. Не подвластное ни силе, ни ярости. Она всегда была здесь. Под его защитой. В его жизни. Он охранял её от мира, от боли, от самого себя. А теперь… Теперь её нет. Парень судорожно вытащил телефон из кармана, разблокировал, и будто на ощупь ткнул в нужное имя. Мэрлин. Возможная зацепка. Может быть, девчонка с ним. Может, всё не так плохо, как уже нарисовал разум в мелькающих панических картинах. Пальцы дрожали так сильно, что сенсор едва слушался. Гудки. Один. Второй. Третий. Тишина. Он вцепился пальцами в корпус телефона, но тот молчал, словно глух. Сердце сорвалось с ритма, в глазах закружилась злость. — Возьми тр-рубку, сука… — прошипел он сквозь стиснутые зубы и с такой силой всадил кулак в стену, что штукатурка рассыпалась, оставляя грязный след на костяшках. Но боль не принесла ни облегчения, ни ясности. Только усугубила панику. Бешенство сталкивалось в нём со страхом, жадно вырывая контроль. Он не знал, где она. Не знал, с кем. Не знал, трясётся ли от страха, зовёт ли его мысленно, молчит ли из ужаса, или вообще… Нет. Он не имел права думать дальше. Жива. Она жива. Должна быть. Оборотень застыл, уставившись в экран, который тускло погас. И в этот миг всё стало до омерзения ясно. Что-то случилось. Что-то ужасное. И если он сейчас не сорвёт небо, не вывернет землю, не найдёт её… Он не выживет. Следующая дверь взорвалась, как от взрыва, распахнувшись с сильным грохотом. Никаких стуков, никаких предупреждений. Только гнев и паника, струящиеся с каждого шага, будто испарение с раскалённого тела. Тяжёлые ботинки Сикариуса вбивались в пол, он был готов разнести комнату, не дожидаясь объяснений. В его взгляде плескалась ярость, но в её глубине — безумная, сжимающая всё нутро тревога. Вопль Дании резанул воздух. Она подскочила на кровати, инстинктивно сжав одеяло, как щит. Коричневые ушки встали торчком, хвост дёрнулся судорожно, застывая в воздухе. Девочка испуганно озиралась, прижавшись к спинке кровати. Амиранг уже не спал. Он сел, упершись локтем в кровать, и посмотрел на незваного гостя с совершенным спокойствием. — Где она?! — рыкнул волк, сжав свои кулаки до болевых ощущений. Голос хрипел, разрывался изнутри. Имя девочки повисло в воздухе. Рэмми. Исчезнувшая. Оборотень чувствовал, что здесь должно быть хоть что-то. Хоть след. Хоть намёк. Но в комнате было только напряжение, от которого трещал воздух. — Мы ничего не знаем. Спали. Проснулись только от твоего шума. — ответ мужчины был лишён эмоций. Ни страха, ни раздражения, лишь сдержанное, привычное безразличие. Как будто мужчина уже знал, что сейчас произойдёт, и внутренне отгородился. Беловолосый метался взглядом между собеседниками. Каждая мышца его лица была искажена гневом, но за этой маской прорывалось нечто более страшное — беззвучный вой паники, раздирающий изнутри. Гетерохромные глаза блестели, не от слёз, но от надвигающегося безумия. — Она пр-ропала, — он проскрипел зубами, от ненависти ко всему живому. — Я ничего не слышал, — повторил Амиранг с прежней холодной отстранённостью, слегка нахмурившись и проводя рукой по виску. — И ты знаешь, что я бы сказал, если бы что-то знал. На миг в комнате повисло тяжёлое напряжение. Парень шагнул вперёд, но внезапно застыл на месте. Его грудь высоко вздымалась, дыхание было неровным и шумным. Взгляд на мгновение упал на Данию, всё ещё прижавшуюся к подушке, с глазами, полными ужаса. Он задержался на ней, и в этом взгляде было явно что-то не доброе. — Я вас всех убью, если вы замешаны в этом, — он больше зарычал, чем сказал, и резко развернулся. Дверь захлопнулась так, что задрожали стены. Наступила тишина. Глухая, вязкая, как после выстрела. Мир остался сидеть, только плечи его чуть опустились. Он посмотрел на девочку, всё ещё дрожавшую под одеялом. — Всё хорошо, спи, — произнёс он негромко, спокойно, не пытаясь встать.

...

Рэмми сидела, склонившись над чашкой, тонкие пальцы бережно сжимали керамику, а взгляд искал в этом тепле хоть какое-то спасение. Пар поднимался лёгкими клубами, лаская щёки, скрывая в дымке её глаза. Те самые, что смотрели в пустоту, туда, где витали мысли, слишком тяжёлые для слов. Еда осталась нетронутой. Даже вилку она не подняла. Всё было неважно. Напротив спокойно сидел Мэрлин. Он ел медленно, сдержанно, пытался быть как можно тише, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие, не сорваться с края. Он даже не смотрел на неё, и не потому что не хотел, а потому что не мог. Каждый взгляд напоминал, что она не его. И никогда не была. Парень знал, что в это мгновение Сикариус рвёт в клочья стены, проклинает всё, что дышит, и ищет её. Знал, что тот обезумел, и от этого в груди всё сильнее жгло. Это была не вина. Это было предательство. Медленно осознанное, расчётливое, страшное. Он предал своего лучшего друга. Единственного, кто когда-то поверил в него. Но... она была здесь. Живая. Рядом. Сжавшаяся, дрожащая, но всё-таки с ним. И Мэрлин не мог отступить. Не мог вернуть. Он сделал выбор, из которого нет дороги обратно. Он забрал её не из ненависти, не из ревности. Он забрал потому, что верил — так будет лучше. Просто хотел уберечь. Защитить от боли, от криков, от волка, что слишком часто превращался в чудовище. И если сейчас позволить себе думать иначе — всё, что он сделал, потеряет смысл. Пальцы сильнее сжали вилку, металл жалобно скрипнул под напряжением. Мысль резанула изнутри. Нужно действовать. Время работает против него. Первым делом — машина. Она не его. Принадлежит одному из его старых друзей, тому, кто не любит, когда вещи исчезают без объяснений. Если не вернуть в ближайшее время, могут появиться вопросы. А за вопросами придут догадки. Ему сейчас не нужен ещё один, кто будет копать. С Сикариусом всё сложнее. Нужно быть рядом. Спокойным, поддерживающим, тем самым «лучшим другом», который всегда под рукой. Плечо, в которое можно упереться, когда трещит всё внутри. Ни тени лжи, ни колебания. Только верность. Только преданность. Иначе всё рухнет. Ни единой дрожи в голосе. Ни одного взгляда в сторону. Всё как раньше. Так, чтобы даже самый чуткий волк не заметил, как среди ночи у него вырвали сердце. А ещё Рэмми. Он не должен потерять её. Не дать ей уйти. Она тиха, сжата, молчит, но тот чувствует эту дрожь внутри неё. Чувствует, как она ищет лазейку, способ выбраться. Девочка ещё не приняла это место. Его. Не до конца. И если он даст слабину — она сбежит. Он знает. Парень бросил взгляд на рыжую. Та сидела, боясь сдвинуться, обхватив ладонями чашку. Осторожно дула на чай, пила крошечными глотками, как дикая лисичка, что подобралась к воде, но всё ещё настороженна. Мэрлин шумно втянул воздух, сдерживая бешеное сердцебиение. Он справится. Он должен. Ему просто нужно играть умнее. Выдержать. Дотянуть. Балансировать на лезвии, чтобы никого не задеть. И тогда всё встанет на свои места. Пар от чая всё ещё поднимался тонкой дымкой, но Рэмми больше не чувствовала ни тепла, ни вкуса. В груди пустота. И дрожь. Что-то внутри неё начинало трескаться, осыпаться кусками. Голубые глаза застыло смотрели в чашку, но разум витал где-то совсем далеко. «Эмир...» Он же говорил, что всегда рядом. Но где он сейчас? Может, его и не было вовсе? Может, он — лишь фантазия. Иллюзия, созданная искалеченным сознанием, чтобы справиться с одиночеством. Может, он — просто образ, голос в голове, который она придумала, когда было страшно. Который утешал, успокаивал, давал надежду. И которого теперь нет. Потому что он никогда и не существовал. Когда её сердце вот-вот треснет, когда мир рушится, когда руки Мэрлина стирают грань между её телом и волей — никого нет. Ни тени, ни взгляда, ни даже шепота. Пусто. Она невольно сглотнула, прижав чашку ближе к себе, будто это хоть как-то поможет сохранить рассудок. Веки задрожали. В голове тяжело и мутно. Всё реже и реже удавалось отличать сны от яви. Она больше не верит, что может выбраться. Мир внутри головы начинал искажаться, как стекло под огнём — плавиться, сжиматься, ломаться. Та больше не была уверена, что живёт. Темноволосый молча доел яичницу, не прерываясь на разговоры. Ему не нужно было смотреть на Рэмми, чтобы понять, что та полностью погружена в свои мысли. Блюдо так и осталось нетронутым. Он вздохнул, встал, собрал тарелки и отнёс их к раковине. Вода зашипела, когда открылся кран, и звук быстро поглотил тишину кухни. Он вытер руки о полотенце, взял в руки телефон и, глядя на экран с напряжённым лицом, быстро набрал короткое сообщение. Неизвестно, кому оно было адресовано. Может, тому другу, у которого была его машина. Может, кому-то из своих людей. А может… Сикариусу. Он не собирался терять ни одного из них. Отложив телефон, парень направился к девочке. — Эй, — его голос прозвучал тихо, боясь спугнуть. Он подошёл к ней сзади и аккуратно положил ладони ей на плечи. Его прикосновение было мягким, тёплым, но в нём чувствовалась и необходимость, будто он просил её вернуться в реальность, почувствовать, что та не одна. — Тебе нужно поесть, — спокойно, почти заботливо. Тонкие плечи дрожали под его руками, она и не чувствовала, как он коснулся, так глубоко ушла в свои мысли. Глаза потухли, взгляд стеклянный. Она сидела, точно кукла, забытая за столом, с чашкой в пальцах, не сделав ни глотка больше. — Я… — выдохнула девочка еле слышно. — Не хочу… Мужские руки оставались на её плечах, твёрдо, но не грубо. Он понимал, что стоит на грани. Одно слово, и она либо сломается, либо сорвётся. Но оставлять всё так было нельзя. — Я и не спрашивал, — тихо, но твёрдо сказал он, не переходя на агрессию. — Поешь. Лисичка чуть напряглась, но не двинулась. Её уши дрогнули, потом опустились. В груди снова заскребло, холодно и неприятно. Но он не повышал голоса. Не толкал. Не давил. Парень опустился на уровень её глаз. Его взгляд был полон усталости, но в нём не было злобы. Она молча смотрела на еду, на бутерброды, на пар от кружки… и только потом краем глаза на него. — Поешь. А потом поговорим, — шепнул он уже почти у самого уха. Его голос не приказывал, но выбора не давал. И на какое-то мгновение всё в мире замерло. Осталась только она. И он. Мэрлин молча стоял позади, когда его пальцы скользнули выше по плечу, к её уху. Он знал, что эти прикосновения раньше её успокаивали, знал, как она замирала от подобных ласк. Тёплое, аккуратное касание, в знак заботы, как подтверждение слов. Но не в этот раз. Резкий толчок. Лисьи ушки дёрнулись, а затем встали торчком, как сигнал тревоги. Секунда, и девочка вскочила, как будто от удара током. Стул с грохотом отлетел назад, кружка задрожала на столе, расплескав немного чая. — Не трогай! — сорвалось с губ. В голосе страх, злость, растерянность. Её глаза горели, дыхание сбилось. Она смотрела на него, как на врага. Как если бы его прикосновение было ударом, предательством. Тот даже не успел ничего сказать, она уже развернулась и бросилась прочь. Метнулась в зал, хвост мелькнул за углом, и вскоре всё стихло, оставив после себя только гул в ушах. Он остался стоять у стола, опустив руку. На лице ни удивления, ни раздражения. Только тень. Он ошибся. Потерял момент. Задел что-то важное. Медленно опустив взгляд на недоеденную еду и пустое место, он вздохнул. Нужно пока что дать ей побыть одной и осознать всё. А ему убраться после завтрака. Мэрлин встал у раковины, в задумчивом молчании ополаскивая тарелки и чашки. Вода шуршала по посуде, мыльная пена медленно стекала по пальцам. Он не спешил. Не потому, что хотел оттянуть момент разговора, а скорее чтобы собраться. В голове крутились мысли, как клубок змей: одна о Сикариусе, другая о Рэмми, третья об ответственности, которую он сам на себя навязал. Он опустил тарелку в сушилку и краем глаза заметил мелькнувшую тень в проёме зала. Быстрое, тихое движение. Слишком тихое. Рыжая, едва заметная, как призрак. Она проскользнула из зала, не бросив взгляда назад, и скрылась в спальне. Парень вытер руки о полотенце, сложил его аккуратно на край и направился за ней. Не спеша, без суеты, но с внутренним напряжением, предчувствие толкало вперёд. Дверь в комнату была приоткрыта. Он заглянул осторожно, не сразу переступая порог. Девушка сидела на краю кровати, притихшая, потерянная. Рыжие пряди спадали на лицо, она не смахивала их. Её взгляд был опущен вниз, к собственным ладоням… И то, что она держала в них, заставило его сердце дернуться. Пистолет. Чёрный, компактный, и явно не игрушечный. Он знал его до мелочей, потому что это был его. С гладкой, чуть поцарапанной поверхностью, с затвором, который тот недавно смазывал. Он хранил его в кармане своей красной худи, что валялась тут же, на кресле, сброшенной им ещё с вечера. Он привык, что никто не трогает его вещи. Особенно оружие. А уж тем более она. Но ушастая сидела, держа его в руках, с каким-то странным выражением. Ни страха, ни злости. Неуверенность, шок… смирение? — Рэм… — его голос прозвучал негромко, но резко выделился в этой хрупкой тишине. Она вздрогнула, но не подняла взгляда. Мэрлин шагнул ближе, тихо, опасаясь спугнуть, и посмотрел на неё внимательно. Маленькие пальцы обвивали рукоятку, слишком хрупкие для оружия. Словно это была игрушка, но он-то знал, что нет. — Ты… зачем ты… — его голос оборвался. Глупый вопрос. Она сама не знала. Или знала, но не скажет. Не сейчас. Он подошёл ближе и медленно, очень осторожно присел перед ней на колени, чтобы быть на уровне её взгляда. Его глаза заглядывали в её лицо, ища ответ, которого боялся услышать. — Это… опасная штука, ты знаешь? — мягко проговорил он. — Даже если не заряжен. Даже если просто… в руках. Рэмми молчала. Пальцы сжались крепче. Он заметил, как слегка дрожат её руки. Щеки бледные. Губы приоткрылись, будто та хотела что-то сказать и передумала. Брюнет протянул руку вперёд, не касаясь оружия. Только ладонь, открытая между ними. — Давай. Его голос был ровным, но в глазах тревога. Он не знал, что именно её сподвигло на это. О чём именно она думала. Было ли это желание причинить себе вред? Или просто проверить его границы? Или… защититься? Рэмми сидела, чувствуя, как её мир, обычно спокойный, вдруг стал хрупким, стеклянным. Пистолет в её руках казался холодным, тяжёлым, и в тот момент, когда она его взяла, что-то внутри неё сломалось. Не физически, а в голове. В груди разлилась тревога, боль, отчаяние. Она не знала, зачем она его взяла. Что она собиралась делать. Но ощущение, что это — выход, хотя бы на мгновение, окутывало её. Её взгляд скользил по оружию, по его руке, которая тянулась к ней, как попытка вернуть контроль. И тут, в её голове, всё застыло. Она была в полном тупике, в котором не могла найти выхода. Когда его ладонь оказалась слишком близко, что-то сдвинулось в её груди, и она не подумала, не осознала, но пистолет тут же оказался направлен прямо на него. Это не было осознанно, скорее было инстинктивно, как ответ на страх. — Отойди, — её голос едва слышен. Это не было приказом. Это был лишь отчаянный, едва сдерживаемый шепот. Но в её голосе всё равно звучала резкость, какой-то внутренний вызов. Она почувствовала, как тяжесть пистолета в её руках становится невыносимой, но не могла опустить его.