April 24 | May 1

      Стоило на несколько минут почувствовать себя героем, как меня тут же приложили лицом об асфальт.       Я надеялся, что наутро будет легче, но не вышло.       Чувствовал себя так же дерьмово. Почему-то ныло тело, скребло в горле и желудке. Но это неплохой знак, на самом деле. Не помню, когда в последний раз по-настоящему хотел есть.       Но самое херовое, что не прошло это чувство в груди. До сих пор перед глазами мелькали сраные картинки и отдалённо звучали голоса. От этого хотелось сбежать. А вы знаете, что бегаю я не очень.       Я долго сидел в кровати, согнувшись, царапая плечи, а потом выгибая руку и водя по месту локтевого сгиба; щипая, разглядывая старые шрамы, где-то всё ещё красные.       Я прикрыл глаза, вдавливая ноготь глубже.       Это стрёмно, так себя чувствовать. Отвращение к себе, к тому, кто ты есть, но и ко всему сущему тоже. К этому мелькающему перед глазами миру, обстановке, к собственной коже, в которой заперт. Ничего не нравится, ничего не хочется и просто не знаешь, куда себя деть.       Это скука, стыд и стойкое ощущение раздражения. Будто бы ты полугодовалый ребёнок, который не может говорить, не понимает ни себя, ни этот мир, хочет чего-то, но не знает, чего, и просто плачет. Да, только мне двадцать пять, и от этого еще более тошно. От того, насколько я, блять, жалок.       Во рту было так сухо; потрескавшиеся губы выпустили капельку крови, которую я слизнул.       Всё вернулось так резко, что даже не верилось, что я смог столько продержаться. Как я мог вообще, блять, подумать, что получится?!       Надо свалить. Надо срочно свалить.       Только бы Мэгги еще спала.

***

      Тело плохо слушалось, как это обычно и бывает, когда меня штырит. Выглянув из комнаты, я прислушался. Вроде, тихо. Может, Мэг ушла в магазин? Нет, это было бы слишком хорошо.       Дело осложнялось тем, что я не смог найти свои носки, а это сразу плюс десять к децибелам. По дороге нужно было еще вспомнить, куда я кинул свою футболку… Я, конечно, отчаянный, но не настолько, чтобы пугать людей своими торчащими костями. Или настолько?       Нетвёрдым шагом, привычно придерживаясь о стену, я шёл в сторону прихожей, когда вдруг почувствовал руки на своём торсе и трение грубоватого ворса.       Мэг обняла меня сзади, прижимаясь прохладными губами к пылающей спине. С кончиков её волос еще стекала вода после душа, отчего я повёл плечами. — Не смогла сделать это вчера, — она сжала чуть крепче, поцеловав меня где-то между лопаток.       Её спокойный, чуть хриплый голос, тёплые прикосновения, всё же заставили меня обернуться.       Чёрт.       И почему я просто не могу показать своё истинное мудаческое лицо? — Голодный? Пойдем, красавчик.       Она слабо улыбнулась. От неё пахло мятой и шампунем.       По крайней мере Мэг воздержалась от прямого допроса «как я». За это Мэг мне и нравилась. Она всегда просто делала то, что считает нужным, а не докапывалась.       На кухне она решила по-быстрому сварганить яичницу. Ну, а что ещё, в наших условиях.       Я сидел за столом, все так же без футболки, и давил рассыпавшиеся крупинки сахара. Мне стоило бы напялить маску нормальности, но я как будто даже не пытался. Все и так было понятно по моему напряженному лицу и сгорбленной фигуре.       Бесит. Все невозможно раздражает. Звуки шкварчащего масла, неудобный стул, на котором я еложу костлявой задницей, ощущение тела в пространстве, буквально каждое столкновение обнажённой кожи с потоками воздуха. Каждое мгновение этой ебаной жизни невыносимо.       Я нервно трясу ногой, вперившись в стол. Меня бьёт мелкая дрожь. Что мешает мне просто уйти? Какая разница? Она и так знает, кто я. Так ведь будет даже лучше — не за кем будет подтирать лишнее дерьмо. Такие как я не исправляются, а только создают больше проблем. Пора наконец стать, блять, мужчиной. — Лэс?       Я вздрогнул от её голоса, что вывел меня из этого спирального потока размышлений и взглянул на неё ошарашенно, словно не ожидал, что здесь есть кто-то ещё. Она застыла с тарелкой в руке, глядя на меня, как всегда слегка вопросительно и обеспокоенно. Сейчас это скорее раздражало, чем умиляло — этот взгляд — потому что я знал, какой вопрос за ним стоит, и мне совсем не хотелось объясняться.       Я кое-как выдохнул, с трудом скинув с себя приступ раздражения, но так ничего и не ответил. Мэг тоже тяжело вздохнула и сбросила с себя маску. Она устало поставила, почти уронила, тарелку на россыпь раздавленного мной сахара и села напротив. — А ты не будешь? — А тебе не всё равно?       Она глянула на меня так остро, хотя голос её звучал спокойно, я бы даже сказал безжизненно. Что ж, вполне справедливо.       Мы оба понимали, что происходит, и оба сдерживали это, но оно медленно, по капле из старого протекающего крана на кухне, просачивалось и отравляло эту и без того болезненную тишину.              Меня всё так же потряхивало. Я безучастно тыкал в яичницу, хотя ещё недавно готов был поклясться, что могу съесть обед из трёх блюд. Мне хотелось посмотреть на Мэг, даже несмотря на то, к чему это могло привести, но взгляд нервно плутал по столу. Что, если она плачет прямо сейчас? А я сижу, как полное ничтожество, и тыкаю в сраный желток...       И вот, я с грохотом откладываю чертову вилку, чтобы наконец столкнуться с реальностью. Моя реальность все так же сидит напротив, уставшая до смерти, бледная, с отпечатавшимися до фиолетового синяками под глазами. Я чувствую себя таким дерьмом из-за того что не могу себя заставить даже обнять её в этот момент. — Мне не все равно.       Ну, хотя бы не вру.   —  Мне жаль. Мне охуеть как жаль, окей? Я... Ты не заслуживаешь всего этого дерьма.       Я чувствую себя голым после этих сказанных слов, хотя я в общем-то и так почти голый. Но Мэгги только смотрит, переваривает, как кобра, только что полакомившаяся мышью. Словно она сама не знает, как к этому относиться. «Скажи, что мне чувствовать? Скажи мне сейчас, как я себя чувствую?». Ещё одно ебаное доказательство того, что я делаю только хуже. — Это моё решение.       Голос её звучит как никогда строго. Если бы я был ей, я бы давно рыдал на столе. Нет. Я бы просто рыдал на столе, потому что чертов слабак.       В голове полный хаос, и Мэг — его королева.       Я правда не понимаю, как можно быть такой. Это не просто восхищает, это... пугает. Как можно быть с человеком, который способен выдержать всё? — Ну о чём-то ты же жалеешь?       Мне нужно это. Мне нужно знать, что она не настолько, блять, непробиваемая.       Мэг смотрит на меня еще более строго. Она понимает, к чему я клоню, на что намекаю, что идёт между строк. Тьма в её глазах сгущается и просачивается в мои зрачки, так глубоко, что я уже не могу вырваться. — Ты отвратителен, Лесли. Ты хочешь, чтобы я сказала, что не хотела своего ребенка? Так вот: единственное, о чем я жалею, так это что подпустила к себе этого мудака. А ты... Ты просто... — Я «просто» что? — Сам знаешь что! — Да нихрена я не знаю!       Мы оба на взводе, тяжело дышим, вперившись друг друга взглядами, как чертовы гарпии, словно готовясь окончательно вцепиться. Я чувствую боль, но и обиду. Не за себя, нет, за неё. Ту обиду, которую она, почему-то, не хочет признавать. Да какого хрена?! — Ты идиот, Лесли, вот и всё. — Да этого, блять, недостаточно!       Я вскакиваю со стула, и она пугается неожиданно вышащейся фигуры. — Ты должна ненавидеть меня. Ты понимаешь?!       Это было честно. Слишком честно, даже для меня. Настолько, что мы оба остались без слов на какое-то время.       Я не мог понять, злится она, или сочувствует, но её лицо явно изменилось, а потом всё словно опять вернулось на круги своя. Усталость, спокойствие в голосе, как будто этой ссоры и в помине не было. — Мне жаль, что ты так себя чувствуешь.       Я схватился за голову. Мне самому уже хотелось рыдать. Господи, ну что она со мной делает? Это просто полное ублюдство.       Я не знал, куда себя деть. Все эти ощущения, чувства, сводили с ума, разрывали моё сознание и полностью расфокусировали. В отчаянии я сел на пол, уткнувшись в колени.       Как же отвратительно, наверное, наблюдать за этим: взрослый лоб, ведущий себя как пубертатный подросток... Надо было просто свалить. Похуй на футболку, есть же, куртка, в конце концов. Это того не стоит. Лучше уже просто добить, и всё. И без разницы. Проебался один раз — проебывайся до конца, мудила.       Но снова её руки обвивают меня, и я сдаюсь. — Прости, Мэг...       Мэг гладит меня по отросшей «шерстке» на когда-то обритой голове и мурашки вновь пробегают по спине, но я жмусь только сильнее.       Я чувствую, как Мэг качает головой и целует меня в висок. Сердце стучит как бешеное. «Нет» — не прощаю, или «нет» — да ну тебя, придурок? Это останется при ней.       В голове звучат слова, которые я не могу ей сказать. Слишком пафосные, громкие слова, и это даже не те самые, о которых вы подумали. Поэтому я просто глажу ворсистый халат, внутри которого она прячется и собираю последние силы, чтобы выдохнуть: — Такая это всё хуйня...