Глава 6

      Айзава встал раньше обычного, принял душ, почистил зубы и гладко побрился. Он даже воспользовался лосьоном после бритья, хотя обычно им пренебрегает. Он сходил позавтракать в ближайшее к общежитию для учителей кафе: выпил кофе и съел порцию блинчиков. На душе было спокойно, ведь вчера ночью абсолютно ничего не произошло.       Сегодня первое занятие у Айзавы начиналось в двенадцать часов, поэтому после завтрака он прибрался в комнате, сходил в тренажерный зал и созвонился с няней, которую выбрал для Эри. Из-за плотного графика у него не было возможности проводить с девочкой много времени, но ребенку нужны воспитание и уход. Няню звали Мэй: приятная женщина двадцати семи лет, которая сразу нашла с Эри общий язык.       Они стояли у входа в академию, и Айзава рассказывал Мэй, на что следует обратить внимание при заботе об Эри, на какие продукты у девочки аллергия и какое у нее расписание.       Мэй вела себя сдержанно, но так и светилась дружелюбием и любовью к детям. Она несомненно была красивой: высокая, стройная, с длинными ногами, прямой осанкой, блестящими волосами и пухлыми губами. Полная противоположность, подумал Айзава. И чувства она у него вызывает полностью противоположные. Точнее, вообще ничего не вызывает. Хотя у них наверное могло бы что-то получиться — она улыбалась, то и дело поправляла волосы и даже немного смущалась, когда Айзава что-то ей говорил, но в сердце его было спокойно, как никогда.       — Я возьму Ваш номер телефона? — спросила Мэй. — Позвоню, если что.       — Да, конечно, — Айзава продиктовал свой номер и записал номер Мэй. — Не забудьте, что в два у Эри дополнительные занятия. Я заберу ее в шесть.       Мэй кивнула, попрощалась, обворожительно улыбнувшись, и забрала Эри.       Айзава повернулся ко входу и почти зашел в академию, но остановился, почувствовав на спине чей-то пронзительный взгляд. Он обернулся и увидел компанию девочек, своих учениц, а сбоку и сзади, чуть поодаль от остальных, стояла Тсую. Она смотрела Айзаве прямо в глаза — побледневшая, с синяками под глазами, но на лице ее было полное равнодушие. Айзава хотел развернуться и подойти к ней, но что бы он сказал? Что бы сделал? Он колебался несколько долгих секунд, и кто-то подтолкнул его, заставляя ввалиться в холл академии.       На занятии вести себя так, словно ничего не произошло, было сложно, но они оба справлялись со своими ролями. Айзава был как обычно холодным и непоколебимым, Тсую — тихой и серьезной. Первое занятие они выдержали, второе вел другой преподаватель, а потом настал долгожданный обеденный перерыв, после которого по расписанию была тренировка с Айзавой.       На обед Тсую с одноклассницами ушла в кафе, а Айзава засел в учительской, пытаясь не рассуждать о том, что могла подумать Тсую, увидев его с Мэй. Он заполнил журнал, проверил пару тетрадей и понял, что не может больше работать — разум заполнился предположениями и догадками, и мысли эти разбухали, заставляя мозг впиваться в черепную коробку.       Он не удержался и открыл на компьютере документ с контактными данными учеников, быстро нашел нужный номер и огляделся, убеждаясь, что в учительской никого нет.       — Я сейчас, звонит кто-то, — Тсую встала из-за стола и направилась к выходу из кафетерия. — Алло?       — Привет, это я, — послышалось из телефона.       — Здравствуйте, сенсей, — тихо ответила она, узнав его голос. — Что-то случилось?       В сердце похолодело…       — Да, — он прочистил горло, собираясь с мыслями. — Слушай, та женщина, с который ты видела меня утром…       — Вы не должны, — прервала его, и тон ее вдруг похолодел так, что по спине Айзавы пробежали мурашки. — Это меня не касается. Вы имеете право на личную жизнь.       — Нет, послушай, — он заговорил громче, не давая вновь себя перебить. — Это няня Эри, между нами ничего нет.       — Как и между нами, — резко ответила Тсую, но голос ее несколько смягчился. — Вчера ведь ничего не произошло.       И ночь без сна она провела просто потому, что не получилось уснуть.       — Абсолютно ничего, — процедил сквозь зубы Айзава, прикрыв глаза. — Но я хочу, чтобы ты знала, что у меня никого нет. И не будет ближайшие полтора года. Для меня важно, чтобы ты знала.       — Угу, — промычала Тсую, мысленно подсчитав, что будет через полтора года.       А будет ее восемнадцатилетие.       — Мне пора, а то поесть не успею.       — Да, конечно. Приятного аппетита.       — Спасибо.       Они одновременно повесили трубку и задумались каждый о своем.       Тренировка проходила в спортивном зале и началась с нескольких кругов бегом. Он старался не встречать Тсую взглядом, когда она приближалась, и не провожать после каждого круга.       Волосы ее были собраны в высокий хвост и красиво переливались на солнце болотно-изумрудным. Айзава отвернулся и прикрыл глаза. В голову полезли непрошеные воспоминания, несмотря на то, что вчера ночью, 31 октября, ничего не произошло.       Тсую никак не менялась в лице, а когда в очередной раз пробегала мимо учителя, то сердце отчего-то сжималось так сильно, словно кто-то смыкал на нем длинные костлявые пальцы, впиваясь когтями в миокард и разрывая его на мелкие лоскуты.       После бега началась круговая тренировка, а потом Айзава дал классу десять минут на отдых, и ученики, еле волоча ноги, разбрелись по углам зала.       Вдруг со стороны, где расположились мальчики, послышались удивленные возгласы, которые резко оборвались, сменяясь оглушительной тишиной. Одноклассники посмотрели, широко распахнув глаза, на Тсую, а затем перевели взгляды на учителя, стоявшего поодаль.       — Тсую, — прервав тишину, начал Минета, — ты что, спишь с Айзавой-сенсеем?       Девушка растерялась настолько, что несколько секунд не могла произнести ни слова. Она почувствовала, как отливает от лица кровь, а кожа начинает покрываться ледяным липким потом.       — Ты больной? — произнесла Тсую настолько невозмутимо, насколько была способна. — Если это очередная тупая шутка, то это не смешно.       — Сама посмотри, — Минета подошел к однокласснице и показал ей телефон, на экране — полная катастрофа.       Это была не самого лучшего качества фотография, скорее всего скриншот, однако их лица было видно. Там, на фото, Айзава и Тсую целовались, сидя в машине.       — Это что? — растерянно произнесла она. — Сегодня не первое апреля.       — Тсу, ты вчера осталась, когда все уехали, — заметила вдруг Момо. — Как ты добралась до дома?       — Сама доехала, — ответила она, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. — Это фотошоп? Кто это сделал?       — Что у Вас тут? — в разговор вмешался Айзава.       Он взглянул на экран телефона, и челюсти его сжались с такой силой, что жевательные мышцы проступили сквозь кожу тугими валиками. Вдруг дверь в спортивный зал распахнулась. На пороге стояли двое мужчин в полицейской форме, а за ними, пытаясь пробиться вперед, стоял Мик.       — Айзава Шота, у нас есть к Вам несколько вопросов, пройдемте с нами, — произнес один из пришедших стандартную фразу любого голливудского фильма про полицию.       Айзава взглянул на долю секунды на шокированную Тсую и направился к выходу из зала. Когда он подошел к полицейским, те встали по обе стороны от мужчины и скрылись в коридоре, оставив Тсую наедине с классом.       Айзаву вели по коридорам академии в сторону кабинета директора. Конечно, он знал, что его ждет. Какой бы хорошей актрисой Тсую не была, все тайное становится явным.       — Молчи, — произнес Мик, идя вслед за другом. — Ничего не говори, понял?       Айзава в ответ промолчал. Через пару минут под удивленные взгляды свободных от уроков учеников и учителей делегация скрылась за дверью в кабинет директора. Там их встретил Незу. Он поспешно закрыл за ними дверь и указал на диван. Айзава сел посередине, полицейские — по бокам. Мик же стал быстро ходить взад-вперед. Незу сел в кресло напротив и положил ладони на колени.       — Уже видел? — спросил он.       — Только что, — ответил Айзава.       — Ты не знал, что в служебных машинах есть камеры?       Айзава отрицательно мотнул головой.       — И что теперь будет? — взволнованно процедил Мик, кажется, единственный, кто не мог сохранить спокойствие.       — Ничего хорошего, — Незу потер переносицу. — Будет судебное разбирательство.       — Какое нахуй судебное разбирательство? — воскликнул Мик, встав у изголовья дивана и впиваясь пальцами в обивку. Он стоял прямо над Айзавой, и тот, запрокинув голову, молча на него посмотрел. — Что смотришь, идиот, доигрался? Я же говорил тебе не приближаться к этой малолетке, а ты уверял, что все хорошо будет. И что хорошего теперь, а?       — Я совершил глупость и понесу за это ответственность, — ответил Айзава, опустив голову.       «Если что-то случится, Вы будете нести за это ответственность».       — Мик, успокойся, пожалуйста, — мягко попросил Незу. — Мы все вместе с этим разберемся.       — Обязательно, — саркастично процедил он, отвернувшись к стене.       — И все же позвольте задать несколько вопросов, — тушуясь, произнес один из полицейских. Айзава кивнул. — На этом фото Вы? — он показал уже знакомое мужчине фото.       — Я.       — А эта девушка с Вами… — начал спрашивать полицейский.       — Асуи Тсую, моя ученица, — не дав задать вопрос, ответил Айзава.       Все замолчали, и тишина многотонным грузом придавила его плечи. Он вздрогнул, словно отряхиваясь, и вновь посмотрел на полицейского.       — Это произошло вчера вечером, когда я подвозил ее домой после вечеринки в честь Хэллоуина.       — Стоп, — Незу поднял кверху руку, приказывая замолчать, — разве Вы можете допрашивать его здесь, в академии, да еще и без протокола?       — Мы и не допрашиваем, — пожал плечами мужчина в форме. — Он сам все рассказывает.       — Мне скрывать нечего, — кивнул Айзава, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку дивана. Затылок уперся в поясницу стоящего позади Мика, и даже так Айзава чувствовал, как напряглась каждая его мышца.       — Прошу, помолчи, — обратился Незу к Айзаве, — не подписывай себе приговор раньше времени. Дождемся суда.       — Как скажешь, — Айзава пожал плечами. — Но я знал, что так будет.       — Не сомневаюсь, — фыркнул из-за спины Мик, — долбоеб несчастный.       Тсую вышла из спортивного зала, игнорируя тысячи вопросов, которыми ее закидывали со всех сторон одноклассники. Она миновала несколько коридоров, чувствуя на себе чужие взгляд и слыша перешептывания — очевидно, фотография уже разлетелась по всем школьным чатам. Тсую не оборачивалась на оклики, не смотрела по сторонам и старалась идти так быстро, как могла. Если бы она была способна стать невидимой и во время движения, все было бы куда проще. Может, и на фото тогда ее бы не было. Но, увы, это чужая причуда.       Она поворачивала за угол академии, когда услышала, как ее окликает знакомый голос.       — Стой, Асуи! — позади показался Ямада, и девушка сбавила шаг. — Не убегай, надо поговорить.       — О чем? — она резко обернулась, практически столкнувшись с учителем. Он огляделся по сторонам и, убедившись, что за ними никто не наблюдает, продолжил.       — Айзаву сейчас отвезут в следственный изолятор и назначат дату суда.       — Какого суда? — сорвавшимся голосом воскликнула она, а взгляд ее был таким пустым и холодным, что руки Ямады тотчас стали ледяными. — Какого еще суда, можете мне объяснить? Что происходит?       — А ты думала, что ничего вам за это не будет? — тон Мика стал вдруг острым и полоснул Тсую по взмокшей от слез щеке. — Тебе пришло в голову целоваться в служебной машине, да? — в ответ — молчание. — Так я и думал, потому что Айзава никогда не был таким идиотом, а ты просто малолетняя дура, которая не думает о последствиях. Он заслуженный герой Японии, он еще так молод, стольких может еще спасти, а из-за тебя, сука, его наверняка посадят. И нахуя он с тобой вообще связался, а? Если бы в тебе было хоть что-то хорошее…       Он замолчал и прикрыл в бессилии глаза. Голос его дрожал, ладони взмокли, а ноги подкосились.       — Вам есть, что еще мне сказать? — спустя полминуты молчания произнесла Тсую.       Ямада отрешенно посмотрел в ее пустые серые глаза и ответил:       — Тебя позовут на судебное заседание, будь к этому готова. И я не единственный, от кого ты услышишь много нелестных слов. Следующие пару лет будут для тебя кошмаром.       Он скрылся за углом, а Тсую сделала несколько вдохов-выдохов и слилась со стеной, применив причуду. Вот бы исчезнуть сейчас, раствориться в воздухе утренним туманом и вернуть все на прежние места.

***

      Оранжевый комбинезон сидел на Айзаве как влитой, и это было до смешного иронично. Сколько злодеев он отправил за решетку, а теперь сидит на их месте в зале суда. Наручники до крови натирали кожу, впиваясь металлическими краями, а спина прела под синтетической тканью тюремной одежды.       Сначала секретарь монотонно зачитывал скудные материалы дела, потом прокурор делал все, чтобы Айзаве дали самое строгое наказание из всех возможных, не скупясь на такие слова, как «педофил», «извращенец», «растлитель» и прочие. От этих слов у Айзавы саднило горло и жгло глаза. В его голове было столько мыслей, что слова обвинителя почти не доходили до него, долетая лишь оскорбительными обрывками. Он сидел с закрытыми глазами на скамье подсудимых и ждал, когда его вызовут.       — Айзава Шота, пройдите к трибуне для дачи показаний, — произнес холодным тоном судья. Мужчина послушно поднялся и в сопровождении конвоя прошел к трибуне. — Обвинитель, пожалуйста, Вам слово.       — Скажите, — мерзкий голос прокурора заставил Айзаву поежиться. Он не хотел поднимать взгляда, предпочитая прятать глаза в сальных прядях. — На этом фото действительно Вы?       — Да, я, — ответил Айзава, и по залу пронеслась волна перешептываний.       — И что Вы делаете с потерпевшей, Асуи Тсую? — прокурор ехидно оскалился.       — А Асуи Тсую в курсе, что она потерпевшая? Почему тогда она сидит на скамье свидетелей, а не рядом с Вами? — он поднял, наконец, глаза и впился разгневанным взглядом в побагровевшее лицо толстого прокурора.       Через мгновение он смог перевести взгляд на Тсую — она сидела в середине зала, измученная, заплаканная и исхудавшая. Глаза ее потускнели за те две недели, что он ждал суда, и стали мертвенно-серыми. Цвет покинул ее лицо, сделав некогда здоровую Тсую похожей на мертвеца. На ней не было косметики, волосы ее потускнели, а одета она была в мятую футболку — очевидно, первое попавшееся, что нашла в шкафу.       Сам Айзава выглядел не лучше — в изоляторе его встретили несколько преступников, которых он собственноручно отправил туда на последнем дежурстве, и они припомнили ему каждый удар, избив до потери сознания. Когда он приходил в себя, они избивали его снова, поэтому лицо мужчины цветом походило теперь на покрытое тучами июньское небо перед грозой.       Он нехотя отвел взгляд от пустых глаз Тсую, в которых не осталось никакой надежды, и вновь посмотрел на отвратительного ему прокурора.       — Не меняйте тему и отвечайте на вопрос: что Вы делаете с Асуи Тсую на этой фотографии?       — Мы с ней целуемся, — выделив «мы», ответил Айзава. Руки зудели под наручниками, а по щеке потекла кровь из открывшейся раны.       — Хотите сказать, это произошло по обоюдному согласию?       — Да.       Зал загудел громче прежнего, и в ушах у Айзавы зазвенело. Удары по голове давали о себе знать, и он, пошатнувшись, ухватился закованными руками за трибуну.       — Очень смелое заявление с Вашей стороны. А если мы спросим саму потерпевшую, Вы уверены, что она подтвердит Ваши слова? — отвратительный голос прокурора эхом отдавался в обезображенных от побоев ушах.       — Уверен.       Рядом с Тсую сидела ее мать. Она отрешенно глядела в пол, а пухлые щеки ее покраснели. Рядом с побелевшей до цвета мела дочерью она казалась спелой вишней, что вот-вот взорвется от переполняющего ее сока — сока горечи и замешательства, стыда и сожаления. В ней не было ни капли злости — только искреннее непонимание всей ситуации. Да и никто в зале не понимал толком, что происходит.       Айзава не знал, кто подал заявление, но был уверен, что это не Тсую — она никогда бы ему не навредила, потому что поцелуй тот был так искренен, что заподозрить ее в обмане было невозможно. Айзава знал — она его любила, и любила настолько сильно, насколько может девичье сердце, чистое и невинное.       Это точно не были Мик или Незу — им это ни к чему. Если бы они первые обнаружили запись, то сразу бы стерли ее, а Айзаву лишь пригласили бы на беседу. Ему грозил бы выговор, возможно, увольнение, но никак не тюрьма. А теперь он не знал, что его ждет.       Он боялся не за себя, а за Тсую — в академии его любили, и ей никогда не простят того, что она сделала. Он ни на секунду не допустил мысли о том, что она виновата в случившемся, ведь он мог оттолкнуть, наругать, образумить, но вместо этого он ответил и поцеловал. Бедную девочку будут гнобить, а его не будет рядом, чтобы защитить и убедить ее саму в том, что она ни в чем не виновата.       Еще он переживал за Эри — документы для усыновления были почти готовы, но теперь, когда Айзаву обвиняют в растлении малолетней, ему не светит семья, о которой он всегда мечтал. Он успел привязаться к девочке и полюбил ее, как родную дочь. Он хотел закончить ремонт старого заброшенного дома, поселиться там с Эри и жить, как настоящая семья: смотреть по вечерам кино в гостиной, готовить вместе ужины, собирать ей бенто в школу. Подумать только — Айзава и бенто в школу! Но он искренне верил, что сможет, станет для девочки опорой, чтобы она никогда больше не вспоминала пережитый ужас.       А теперь в одночасье все рухнуло. Но он не винил Тсую, а винил только себя. За слабость винил, за секундную слабость, которая перевернет теперь всю его жизнь. Он долго думал об этом, находясь в изоляторе, и пришел к простому выводу: он не настолько глуп и безрассуден, чтобы жертвовать всем ради простого удовольствия в виде поцелуя симпатичной девушки. Он понимал еще тогда, в машине, что есть в этом что-то большее, но слово из шести букв боялось слетать с его губ.       Через полчаса бессмысленных реплик мерзкого прокурора к допросу вызвали Асуи. Она, пошатываясь, дошла до трибуны и вцепилась крупными пальцами в ее древко, ощущая тепло пальцев Айзавы, что минуту назад также здесь стоял. Она не смела поднять глаз на скамью подсудимого, сжираемая изнутри таким стыдом, какой она никогда в жизни еще не испытывала и наверняка в будущем не испытает.       — Асуи Тсую, скажите, это Вы на фотографии? — в сотый раз на большом экране появился тот роковой скриншот. Тсую несмело кивнула. — Пожалуйста, произнесите это, если подтверждаете. Это необходимо для протокола заседания.       — Да, это я, — голос ее хрипел сильнее, чем обычно, и Айзава догадался — она плакала все дни, что он находился в изоляторе, и сорвала и без того низкий голос.       — Скажите, подсудимый склонял Вас к близости? — прокурор произнес это таким мерзким тоном, что Тсую подумала, что ее вот-вот вырвет.       — Нет, это я его склоняла. Он говорил мне, чтобы я прекратила, а я не слушала. Он не виноват ни в чем. Он не хотел меня целовать и никогда не проявлял ко мне излишнего внимания, а я к нему проявляла. Я никак не отставала от него, потому что я не знала, чем это может обернуться. Я была пьяна и сама к нему полезла, его вины здесь нет, — она произнесла это быстро, на одном дыхании, и на последней фразе смогла взглянуть на Айзаву, но через секунду снова стыдливо опустила глаза.       — Вы сказали, что были пьяны. Это подсудимый напоил Вас?       — Нет, я сама пила, меня никто не принуждал. Послушайте, у Вас же наверняка есть видеозапись, почему Вы показываете только скриншот? Почему не покажете, как я уговаривала его поцеловать меня, а он отказывал? Почему не покажете, как я лезла, а он пытался меня образумить? — она посмотрела на прокурора, подавив нахлынувшее тошнотой отвращение, а он вскинул брови вверх, мол, не понимаю, о чем Вы.       — Видеозапись к делу не относится, — процедил он сквозь зубы, — мы рассматриваем факт близости, а не ее обстоятельства.       — Вы рассматриваете дело без обстоятельств дела?! — Тсую воскликнула, сама того не ожидая. Прокурор опешил, но ответить ему было нечем. — Это не суд, а цирк. Как Вы можете? Айзава-сенсей — заслуженный герой Японии, любимый всеми учитель, и я бы сказала, что он совершил ошибку, но во всем я виновата, понимаете?! Это я — глупая школьница, которой взбрело в голову, что она может претендовать на взаимность взрослого мужчины, который всего лишь был ко мне добр, как и ко всем остальным. Он не высадил меня тогда из машины, но я уверена, лишь потому, что он хотел довезти меня до дома в целости и сохранности, потому что переживал за меня, как и за всех своих учеников. Можете исключить меня из академии за мою вольность и глупость, можете лишить меня возможности стать профессиональным героем, но умоляю, отпустите сенсея, потому что он ни в чем не виноват! — Тсую больше не могла сдерживать слез, и лицо ее за секунду покрылось мелкими ровными ручейками, а слезы были крупными и чистыми. Голос ее срывался, и она не могла больше говорить.       Конечно, ее не послушали, потому что исход заседания был известен еще до его начала. К трибуне приглашали многих коллег Айзавы, и все они твердили одно и тоже: Айзава — образцовый учитель с прогрессивными методиками, индивидуальным подходом к ученикам и отличными показателями промежуточных и итоговых контролей. Не было в зале ни одного человека, который уличил бы Айзаву хоть в одном злодеянии, и даже мать Тсую, вызванная в качестве свидетеля, припомнила только, как он спас ее дочь от людоедов. А потом женщина разрыдалась, и ее увели из зала под руку.       Вскоре судья объявил перерыв и ушел для составления приговора. Айзаве позволили остаться в зале, но ему запретили разговаривать с Тсую, поэтому он лишь смотрел в ее белое лицо, а она так и не смогла пересилить стыд и посмотреть на учителя, который оказался из-за нее на скамье подсудимых.       — Что теперь? — произнес Мик, подойдя к Айзаве, как только объявили перерыв.       — А что теперь? — вскинул брови мужчина. — Много вариантов?       — Вариантов того, сколько тебе дадут лет? Да, много. Кто-то поговаривает про два, кто-то — про семь. Попал ты, друг.       — Слушай, Ямада, — помедлив с полминуты, произнес Айзава. — Когда меня посадят, обещай, что присмотришь за Тсую и за Эри. И прошу, никогда, слышишь? Никогда не обвиняй Тсую в том, что произошло. Это не ее вина, а только моя, и я понесу справедливое наказание за то, что сделал. Никогда не говори ей, что это она виновата, понял?       — Не понял, — раздраженно процедил Мик. — Если виновата она, с чего я должен говорить, что виноват ты?       — Я тебя прибью сейчас и буду сидеть еще дольше, — Айзава сжал сбитые в кровь кулаки. — Что бы ты там ни думал, в чем бы себя не убеждал, сделай милость, засунь свое мнение куда подальше и пообещай, что будешь за ней присматривать. Она мне очень дорога, Мик, дороже всех на свете.       — И стоило оно того? — Ямада потер переносицу и поправил мешающую челку. — Стоил один поцелуй нескольких лет за решеткой?       Айзава промолчал.       — Буду приходить к тебе, а ты веди себя хорошо, может, выпустят пораньше. И жопу береги!       — Пошел ты, — Айзава улыбнулся уголками рта.       — Я сделаю все, что в моих силах, но чудес от меня не жди. Об Эри позабочусь, постараюсь договориться, чтобы ее оставили в общежитии для учителей и не отдавали в приют. А насчет Асуи… Я ничего не обещаю.       — А ты пообещай. Я никогда у тебя ничего не просил, но сейчас мне нужна твоя помощь. Как бы ты к ней не относился — для меня она дорога, и ради меня, прошу, позаботься о ней.       Мик не успел ответить — судья вернулся и объявил о продолжении заседания, да и что ответить он не знал. Мик ненавидел Асуи за то, что она сделала, и присматривать за ней ему совсем не хотелось.       Сначала судья долго повторял скудные обстоятельства дела, не взяв во внимание аргументы Тсую, потом перечислял меры наказания, которые предлагал прокурор, меры смягчения, которые выпрашивал адвокат (впрочем, толку от него не было никакого), а через несколько томительных минут произнес:       — Исходя из вышеперечисленных данных, а также факта того, что Айзава Шота является заслуженным героем Японии, который много раз показывал себя как профессионал, готовый к битвам, суд выносит следующий приговор: Айзава Шота будет отправлен в Тохоку для помощи армии Японии в военных действиях в тылу на неопределенный срок до окончания военного конфликта или до возникновения иных обстоятельств, препятствующих подсудимому выполнять возложенные на него обязанности.       Айзава почувствовал, как похолодело у него в груди. Кровь отлила от лица, и они с Тсую, что подняла, наконец, на него растерянный взгляд, стали теперь похожи больше, чем в ту ночь, когда она явилась на вечеринку в его костюме. Она встала со скамьи, пытаясь прокричать «нет!», но ее белые тонкие губы только раскрылись в безмолвном молчании.       — Вы не можете! — воскликнул Ямада, вскочив с места. — Что за «иные обстоятельства» такие, а?! Какое Тохоку?       — Сядьте! — прикрикнул судья. — Можете подать апелляцию, но суд вынес наиболее мягкое наказание для подсудимого.       — Наиболее мягкое?! — взревел Ямада. — Вы отправляете его на войну!       — Можете подать апелляцию, — повторил судья, ударив молотком по подставке. — Суд окончен.       Ямада подлетел к Айзаве и начал что-то ему говорить, но мужчина ничего не слышал — настолько оглушающим был пульс, бьющий в его ушах. Он поднял погасшие глаза на Мика, молясь, чтобы все это было сном, очень плохим сном. Сейчас он откроет глаза, увидит перед собой судью и услышит заветные «два года строгого режима», пусть даже «семь лет», но никак не война, только не война. Правильно Мик говорил — любой из нас может там оказаться, а Айзава слепо верил, что это никогда его не коснется. Война ведь где-то там, далеко, о ней только по телевизору да по радио слышно, а сам никогда ее глазами не увидишь. Как же он ошибался, как же был глуп и по-детски наивен.       Тсую вышла из-за перегородки, ограждающей скамью свидетелей, и сделала несколько шагов навстречу Айзаве, но совесть не позволяла ей подойти ближе. Ноги отказались держать ее исхудавшее за две недели мучений тело, и она рухнула на колени, прижала подрагивающие руки к груди и зарыдала так громко, что сердце Айзавы заболело с такой силой, словно его пронзили заточенным кинжалом.       — Простите меня! — она ревела, как дитя, и голос ее срывался на крик. — Простите, сенсей, простите!       Колени ее заболели, но она не смела подняться. Она сложила руки в жесте мольбы и умоляла его о прощении. — Я виновата, я во всем виновата, это я должна быть на Вашем месте!       Лицо ее из мертвенно-бледного стало лилово-красным, и она задыхалась от слез, что никак не переставали течь из ее глаз. Она наивно думала, что за те две недели, что Айзава был в изоляторе, она выплакала все, что в ней было, но теперь слезы хлынули с такой силой, что верхняя часть ее футболки покрылась темными мокрыми разводами.       Вдруг Айзава вскочил со своей скамьи и хотел было броситься к ней, поднять ее с колен и прижать к себе в последний раз так крепко, как только можно, — лишь бы не сломать ее хрупкое тело, но приставы схватили его за руки и оттащили назад.       — Нет, не смей! — крикнул он. — Встань с колен, прошу, не смей опускаться передо мной на колени, Тсу! Во всем я виноват, и я не достоин того, чтобы ты передо мной так стояла! Встань, прошу тебя! — он не без усилий оторвал взгляд от рыдающей Тсую и сказал Ямаде: — Мик, подними ее.       Блондин кивнул, подошел к девушке, взял ее за плечи и рывком поднял с колен. Она пыталась сопротивляться, вырывалась, тянула руки к Айзаве, которого уже уводили из зала суда, продолжала, надрываясь, кричать «простите меня!», а Мик все держал и держал ее, не позволяя вырваться, обхватив своими крепкими руками.       Он должен был успокоить ее, но не мог даже сам себе помочь.       Мик насильно выволок Тсую из здания суда, передав в руки матери. Напоследок он приобнял девушку, сделав вид, что утешает ее, а сам шепнул ей на ухо: «Все, что с ним там случится, будет на твоей совести». Он не мог ее простить, как ни пытался, и знал, что никогда не сможет. Айзава был для Мика всем — коллегой, товарищем, другом, названым братом, и он не мог смириться с тем, что Асуи, будучи лишь эпизодом в жизни Айзавы, лишила их всего, что они с детства строили.       Когда Мик вернулся в общежитие для учителей, он закрылся в своей комнате и весь вечер пил, не разбавляя, виски. Ему хотелось забыться, отключиться и поверить, искренне поверить, что ему лишь приснился самый ужасный в его жизни кошмар, но сколько бы стаканов он в себя не вливал, сон все никак не приходил — настолько сильным было потрясение. Мик взял несколько дней отпуска и провел их в обществе нескольких бутылок виски, искренней ненависти к Асуи и всепоглощающего одиночества, что сдавливало его со всех сторон холодными стенами тесной комнаты, которая вызывала теперь отвращение, но выйти из нее не было сил. Казалось, еще немного, еще несколько глотков, еще несколько слез по запавшим щекам, еще несколько криков в пустоту потрескавшегося потолка, и стены наконец его раздавят, принося со смертью долгожданное облегчение, но как только Мику казалось, что они сейчас сомкнутся на его теле единой плоскостью, они отдалялись, принося очередную волну нестерпимой боли.       Тсую не ходила в академию все то время, что Айзава был в изоляторе, и после оглашения приговора она также не смогла найти в себе сил и смелости вернуться к учебе. Она целыми днями лежала в постели, почти не ела и вставала только раз в день, чтобы сходить в туалет. Ее мать приносила ей еду, сидела рядом, гладя по спине, и уговаривала поесть, подняться с постели, сходить в душ и вернуться к нормальной жизни. Она ни в чем не винила ни дочь, ни ее учителя — настолько золотым было ее сердце, созданное только для любви и доброты. И женщина по-детски наивно верила в чистоту их взаимных чувств, искренность их поцелуя и порядочность Айзавы.       На этой почве она каждый день ссорилась с отцом Тсую, который был солидарен с прокурором, называя Айзаву педофилом и извращенцем, которому нельзя работать с детьми.       — Наверняка он стал учителем, чтобы совращать таких же девочек, как наша Тсую, — говорил он изо дня в день, и каждый раз, когда эти слова доносились до комнаты Тсу, она сжимала из последних сил кулаки и клялась, что сделает все, чтобы отбелить честь Айзавы. Ей бы только прийти в себя и собраться с духом.       Ей запретили звонить в военную часть, куда отправляют Айзаву, и даже письма писать ей не было позволено. Как бы сильно ненавидел ее Мик, она хотела попросить его рассказывать иногда, как там Айзава, здоров ли он, жив ли. И даже если Мик откажется делиться с ней новостями, она будет приходить к нему каждый день и требовать, чтобы он рассказал все, что знает, и однажды, Тсую верила, он сдастся.       Она обещала себе, что будет ждать Айзаву столько месяцев и лет, сколько потребуется. И даже если он вернется и скажет ей, как он ее ненавидит, как она виновата в том, что его отправили на войну, она не будет жалеть о том, что ждала, потому что это дело чести и честности — честности к себе и своим чувствам.