Глава 7

      Поезд многотонной металлической горой покоился на перроне, отбрасывая безобразную тень на пассажиров и провожающих. Айзава, подлеченный после многократных избиений в изоляторе и налысо побритый, стоял, смотря в безликое серое небо и зарываясь подбородком в высокий ворот армейской куртки. Ветер поздней осени был ледяным, и если бы не новая, без согласия Айзавы сделанная прическа, ему было бы куда теплее. Впрочем, утрата волос не волновала его сейчас также сильно, как прочие заботы: через несколько минут он сядет в этот старый, скрипучий поезд и, возможно, больше никогда не вернется домой.       Мик тронул его за плечо, возвращая в реальность. Он с болью во взгляде посмотрел на друга и крепко прижал его к себе, обнимая так, как не обнимал никогда раньше. Не терять самообладания, твердил себе Мик, только не терять самообладания, но глаза без предупреждения покраснели, а колючий ком в горле не позволил произнести слов ободрения.       — Ей не позволили прийти? — хрипло вымолвил Айзава, и Мик утвердительно промычал, не выпуская его из объятий. — Скажи, что я люблю ее. Пожалуйста.       Ямада отстранился от съежившегося, подрагивающего на осеннем ветру Айзавы, и ему стало вдруг так его жаль, что он не смог ответить ничего, кроме «скажу». Он не хотел говорить, потому что ненавидел Асуи всей душой и надеялся, что Тсую с Айзавой никогда больше не увидятся. Ямада молился, чтобы Айзава возненавидел Асуи также, как ненавидит ее сам Ямада, но в душе понимал: Айзава умеет любить всем сердцем, отдаваясь без остатка, и сейчас он по-настоящему любит. Любит, несмотря на разницу в возрасте, на подростковую глупость и наивность Тсую, на полное отсутствие у нее жизненного опыта, на непривлекательную внешность, большие руки и грубый голос. Любит, хоть Ямаде и казалось, что любить ее не за что.       Мик помог Айзаве затащить сумку с вещами в тамбур. Они стояли там, видясь свои последние минуты, и Ямада вновь прижался к другу всем телом. Он придерживал его лысую голову ладонью, по-отечески прижимаясь к заросшей щетиной щеке, а через мгновенье почувствовал, как щека эта становится горячей и мокрой.       — Я же умру там, — слышит Мик хриплое вперемешку с горькими всхлипываниями, — умру.       Блондин сильно ударил Айзаву кулаком в грудь, вскрыв старые раны.       — Не говори так! Не смей так говорить! — крикнул он, ударив теперь ладонью по мокрой от слез щеке. — Ты обязан вернуться, слышишь? Тебя все будут ждать — я, агенство, академия, и она тебя будет ждать, понял? Она!       Эти слова отрезвляюще подействовали на Айзаву, и он закивал, вытирая лицо рукавом камуфляжной куртки. Он плакал редко, но если плакал, то сильно и горько, да так, что окружающих тоже пробивало на непрошенные слезы.       Они провели в обнимку еще несколько минут, которые показались жалкими секундами, пролетевшими незаметно. Проводник попросил Ямаду покинуть вагон, и он в последний раз крепко-крепко пожал Айзаве жилистую руку.       Механический голос громкоговорителя объявил о конце посадки, и двери поезда с грохотом захлопнулись. Ямада смотрел на искаженное мутным стеклом лицо товарища и услышал вдруг чьи-то крики позади. Он обернулся и увидел, как вырывается из рук проводившего Айзаву к поезду конвоя Асуи. Она плакала и кричала, вытянув руки к составу, и перестала сопротивляться, узнав в одном из окон поезда знакомое до дрожи в руках лицо.       Айзава провел пальцами по стеклу, представляя, как касается ее покрасневших на холоде щек. Она была одета в ту самую двустороннюю куртку, которую он купил ей в подарок за спасение, и черная ткань рукавов покрылась вдруг первым снегом. Айзава смотрел Тсую прямо в глаза, пытаясь запомнить каждый миллиметр ее лица, и проговорил одними губами:       — Люблю.       Тсую все тянулась и тянулась к нему, но конвой не позволил ей приблизиться ни на сантиметр. Поезд тронулся, и она схватила рукой воздух, словно пытаясь поймать произнесенное Айзавой слово.       Она запомнит его форму черепа, его полученные в изоляторе новые шрамы, его покрасневшие от слез глаза; его четко очерченные скулы, его взгляд, потерявший надежду — погасший и безжизненный; запомнит, как сложились в заветном глаголе его иссохшие губы, как сидит на нем армейская форма; запомнит его слабым и заплаканным, избитым и сломленным, потерявшим надежду, но не утратившим любовь.       Поезд шумно разрезал рельсы, подскакивая с металлическим скрежетом. Леса сменялись на горы, горы — на никогда не виденные Айзавой города, города — вновь на леса. Он сидел на нижней полке, прикрыв лицо руками, и вспоминал свою прошлую жизнь, которую так внезапно потерял. Он молился лишь о двух вещах: чтобы он выжил и чтобы Тсую его не ждала. У нее впереди прекрасное юношество, период первой любви и первых отношений, но даже первый поцелуй он у нее отнял. Айзава считал, что виноват в случившемся только он. Может, прав был прокурор, назвав его педофилом и растлителем?       Хоть бы Тсую встретила какого-нибудь хорошего парня, который ее полюбит и будет к ней добр, хоть бы она не ждала Айзаву с войны, растратив свои лучшие годы на бесплодное ожидание. А если он вообще не вернется? Ведь вернуться хочется ради любви, а любовь Тсую ему не нужна.       Он надавил пальцами на белки глаз, понимая, что сам себя обманывает. Нужна ему ее любовь, нужна целиком и полностью, потому что не проходит ни дня, чтобы он не думал о ее изумрудных волосах, сильных руках и длинных нижних ресницах. Да, он хотел, чтобы она нашла кого-нибудь и о нем забыла, но в душе, совсем не глубоко, надеялся, что она дождется его, и они заживут вместе по-сказочному долго и счастливо.       Айзава видел, как стоит на зеленом газоне и держит с одной стороны руку Тсую, а с другой — маленькую ручонку Эри, и они заходят в его отремонтированный дом. Грезы эти болезненным эхом отзывались в сердце, полосуя его длинными разрезами вдоль и поперек и вычерчивая поле для игры в Го.       Когда поезд добрался до Тохоку, была уже глубокая ночь. Айзава проснулся от того, что кто-то настойчиво толкал его в бок, а по коридору разносились командным голосом крики. Несколько сотен одинаковых фигур, бритых и одетых в военную форму, вывалились на платформу, словно выпущенные в море аквариумные рыбки. Их сгребли в кучу и посадили в бронетранспортеры. Ночной горизонт подсвечивался заревом далекого пожара, к которому стремительной вереницей двигалась автомобильная очередь, которую они замыкали.       Инструктаж проводили прямо там, в машине, там же и выдали минимальную экипировку и оружие — заржавевшие автоматы со скудным набором патронов. Айзаве казалось, что он видит кошмар, и проснуться почему-то не получается, сколько себя не щипай, и даже оглушающие взрывы, к которым неумолимо приближался бронетранспортер, не будили, а наоборот, словно засасывали в беспросветную пучину самых страшных снов.       Айзава не знал, что способен испытать настолько сильный ужас. Он клялся, если бы у него были волосы, некогда длинные и черные, они вмиг бы поседели — настолько страшно ему было. Растительность на теле встала дыбом, когда он услышал первую пулеметную очередь в своей жизни, когда на его глазах застрелили человека, когда он увидел, как в сидящего напротив в окопе молодого парня угодил коктейль Молотова. Айзава знал, что война — это страшно, но к такому лишающего рассудка ужасу он не был готов. А потом понял простую истину — к войне вообще невозможно быть готовым. Это он видел по глазам командиров, опытных и бывалых не на одном сражении, глазах опустошенных от надежды и заполненных до краев безысходностью и голым, ничем не прикрытым ужасом.       «Только бы выжить», — крутилось в голове лишь это и ничего больше.

***

      Тсую вернулась к учебе через месяц. Усвоить пропущенную программу было тяжело, но она делала все, что было в ее силах, которые каким-то чудом еще оставались в ее исхудавшем теле. Незу в индивидуальном порядке позволил ей сдать все долги, и уже через два месяца Тсую смогла наверстать упущенное за время негласного академа.       Многие учителя, за редким исключением, относились к ней со снисхождением, но ученики ненавидели ее всей душой. «А» класс передали под руководство Ямады, который срывался на Асуи каждый день, заставляя ее позориться у доски и доводить себя до изнеможения в спортивном зале. Он видел, как она чахнет под его гнетом, но не мог ничего с собой поделать — настолько ослепляющим был его гнев.       И пусть она — лишь маленькая девочка, на плечи которой обрушилась тяжесть всего мира, которую она не в состоянии удержать на своих хрупких плечах. Ямада понимал это и, возвращаясь в свою комнату после рабочего дня, клялся себе, что завтра будет к ней добр, но на следующий день все повторялось в точности, как вчера.       Одноклассники делали вид, что ничего не произошло, но Тсую слышала их бесконечные перешептывания, которые замолкали, стоило ей войти в класс: «Уродина, и что он в ней нашел? Думаешь, она его приворожила? Может, какая-то тайная способность ее причуды, не знаешь? В здравом уме никто ведь на нее не посмотрит». Она пропускала это мимо ушей или делала вид, что пропускала, ведь каждое услышанное слово оставляло на сердце неизгладимый рубец.       Однако Тсую была сильнее, чем сама думала. Она продолжала вставать по утрам, идти в академию, отвечать у доски, стараясь игнорировать колкости Ямады, наворачивать круги в спортивном зале, делать уроки и ходить на стажировки. Стажировок она стала брать больше, чтобы свободного времени совсем не оставалось — стоило ей остаться наедине с собой, как самоуничижительные мысли овладевали ее телом и заставляли причинять себе вред. Вред этот сначала проявлялся парочкой безобидных укусов в области предплечья, но вскоре превратился в исполосованные бедра и истерзанные зубами плечи.       Вот так, потихоньку, неделя за неделей она становилась меньше снаружи, но больше внутри, и жизнь ее превратилась в бесконечную беготню. Она доводила себя до такой степени усталости, что думать о произошедшем не хватало сил и времени, но лицо Айзавы с запавшими воспаленными глазами и его обритая насильно голова, казалось, были выгравированы на сетчатке, и от мелькающей перед глазами картинки некуда было бежать.       Когда закончилась череда контрольных, у Тсую появилось больше времени, и она записалась в зал: теперь каждый день после учебы она доводила себя до белого каления силовыми тренировками. Ей пришлось больше есть, и вскоре на радость матери она смогла вернуться к своему обычному рациону. Тело ее приходило в норму, а выносливость повысилась, и теперь задания Ямады на уроках физкультуры казались ей обычной тренировкой, а не подобием курса молодого бойца.       Конечно, Мик видел, что Асуи справляется с его издевательствами, но гонять еще сильнее он ее не стал. Ей и так много досталось, думал он, а в будущем наверняка достанется еще больше.       Так и случилось одним поздним вечером.       Тсую шла домой после тренировки, следуя знакомым маршрутом. Она жила в тихом районе, улицы которого всегда пустовали в такое время, поэтому опасности она не боялась, да и за себя постоять она могла. Так она думала, пока не почувствовала, как сзади ее схватило сразу несколько пар рук.       Ее обступили со всех сторон, и она растерянно огляделась: вокруг стояли люди в балахонистой бесформенной одежде, лица которых скрывали холщовые самодельные маски. Они молчали, и кто-то сунул Тсую в рот скомканную тряпку. Она пыталась вырваться и вытолкнуть тряпку языком, но все было тщетно — так крепко ее держали несколько человек. Один из них достал из кармана стеклянную бутылку с золотисто-желтой жидкостью.       «Моча», — подумала Тсую, наверняка это кто-то из академии мстит ей за Айзаву. Ну и пусть, крутилось в голове, это вполне справедливо, только вот подобные унижения принято снимать на телефон и выкладывать в школьные чаты и форумы, но ни один из напавших телефона в руках не держал. Только теперь Тсую почувствовала страх, ведь в бутылке могло оказаться, что угодно.       Она успела отвернуться, подставив вместо лица шею, но часть жидкости попала на левую щеку и висок. Через несколько секунд ее отпустили, и нападавшие скрылись также быстро, как появились — без лишних звуков и следов присутствия. И только когда последняя фигура, миниатюрная и низкорослая, скрылась за поворотом, Тсую почувствовала острую, доводящую до полуобморока боль в месте, куда попала неизвестная жидкость.       Она почувствовала, как горит и сворачивается ее кожа, как сгорают заживо нервы и умирает часть ее лица. Она вытащила изо рта кляп и закричала во все горло — такой пронзительной была боль. Не трогать, думала Тсую, только не трогать, чтобы не сжечь еще и руки. Она достала дрожащими пальцами наполовину опустошенную бутылку с водой и вылила жидкость на обожженную часть лица и шею, зашипев и заплакав. Она звала на помощь срывающимся голосом, пытаясь отыскать в сумке телефон и вызвать скорую, но руки не слушались из-за всепоглощающей боли, которая заставила темнеть в глазах. Тсую силилась держаться и не терять сознание, продолжала звать на помощь — кто-нибудь да должен услышать и помочь, но секунды, растянутые до бесконечности, шли, а в глазах только сильнее темнело. Она чувствовала себя униженной и глупой — расселась посреди улицы на асфальте, ревет, блузка от воды мокрая, а пол лица свернулось белым струпом. Полная дура.       И ни на секунду она не позволила себя пожалеть.       Очнулась Тсую уже в больнице, когда солнечный свет заставил ее распахнуть глаза. Она огляделась и заметила сидящего в противоположном конце палаты Ямаду. Он был одет в белую футболку и черные джинсы, а волосы привычно завязал на затылке. Он выглядел устало и раздраженно.       — Проснулась? — кивнул он, скрестив руки на груди. — Вид у тебя так себе.       — Что случилось?       — Я заставил твою мать поехать домой, она сидела здесь всю ночь. Я тоже тут давно, хотя должен отдыхать после дежурства. Но я твой классный руководитель, и это обязывает меня здесь торчать.       — Что со мной случилось? — повторила Асуи более настойчиво.       Мик шумно выдохнул, поднялся с кресла, достал из тумбы маленькое зеркало и протянул его Тсую. Она взяла зеркало трясущимися от волнения руками и со страхом взглянула на свое отражение. Половина ее лица, а также вся левая сторона шеи и часть надплечья были укрыты повязками.       — Будут рубцы, — почти шепотом начал Ямада, — крупные и глубокие. Серная кислота, концентрированная. Нападавших пока не нашли, в том районе мало камер, а патруль был слишком далеко. Я сам случайно тебя обнаружил — дежурил в соседнем секторе и услышал, как ты орешь.       Тсую почувствовала, как опускается в бессилии ее рука, а зеркало падает на пол — тело не слушалось, будто нарушился в голове порядок, заставляющий двигаться правильно и гармонично. Перед глазами все стало размытым из-за слез, но сил плакать уже не было — они молча скатывались справа по здоровой щеке, а слева пропитывали повязку.       — Они хотели сжечь мне все лицо, но я успела отвернуться, — проговорила она, не узнав собственный голос — таким слабым и немощным он показался. — А я-то наивно думала, что меня просто мочой облить хотят.       — Хорошо, что глаза целы, — Ямада прочистил горло, потупив взгляд. — Тебя прооперировали ночью, сделали пластику и все такое, я в этом не разбираюсь. Мышцы будут функционировать нормально, скажи спасибо врачам, но косметический дефект довольно… значимый.       Тсую молчала с полминуты, а потом подняла воспаленные глаза на Ямаду, и ему стало вдруг впервые ее жаль, но он быстро отогнал непрошенные мысли и вновь отвернулся.       — Он ведь на меня теперь не посмотрит, — произнесла она сквозь слезы, пытаясь утереть их рукой, но слез было так много, что больничная рубашка и одеяло пропитались влагой.       — Если бы ему важна была внешность, он бы на тебя вообще никогда не посмотрел, — раздраженно бросил Мик и вышел из палаты.       Несколько часов Тсую оставалась наедине со своими мыслями и отражением в зеркале, пока медсестра, поставившая капельницу, не убрала его подальше, чтобы Тсую не смогла достать. Женщина горько посмотрела на пациентку и погладила ее по голове, проговорив заботливое, но непрошенное «ну ничего». Тсую на это лишь сжала кулаки и промолчала, концентрируясь на послеоперационной боли в левой части лица и шеи.       Ее мать пришла ближе к обеду, загрузила тумбу никому не нужными фруктами и пирожками, а потом вытащила из большой сумки несколько упаковок детского пюре. Тсую отвернулась, прикрыв глаза. Она не вынесет больше ни минуты — умереть бы прямо сейчас и не чувствовать эту бесконечную горечь, ядовитую и изнутри разъедающую.       Беру закончила копошиться в прикроватной тумбе и села, наконец, на стул рядом с постелью дочери. Женщина сначала молча плакала, а потом начала приговаривать: «Как же так? Что же это такое? Кто же такое сотворил с тобой, деточка моя?». И Тсую почувствовала вдруг такую злость, что не выдержала и сказала:       — Да заткнись же ты.       Беру растерянно уставилась на Тсую своими маленькими круглыми глазками, но замолчала. Она взяла ладонь дочери в свою вспотевшую руку и просто сидела рядом, иногда вытирая слезы свободной рукой.       — Это ничего, мама, — спустя несколько минут смогла вымолвить Тсую. — Это все неважно. Меня выпишут, и я снова пойду в школу, вернусь к стажировкам и занятиям в зале. Это просто мелочь, это…       — Зачем ты меня обманываешь? — тихо и будто боязливо произнесла Беру.       — Надо же мне тебя как-то успокоить, — горько усмехнулась Тсую в ответ. Мать сильнее сжала ее руку.       — И когда ты успела так вырасти? — вздохнула она. — Совсем недавно ты была маленьким головастиком, прыгала по стенам, любила зацепиться за люстру языком и висеть на ней, а однажды люстра не выдержала и упала.       — Ты эту историю сотый раз рассказываешь. А вырасти я успела, когда воспитывала Самидаре и Сатски будто это мои дети, а не твои.       — Потому что ты чудесная старшая сестра, Тсу.       — У меня не было выбора, мам. В средней школе я хотела веселиться с друзьями, а не быть нянькой. Я не прощу тебя за это, — Тсую пожала плечами и отвернулась.       — Ну ничего, зато теперь ты готова к материнству. Вот вернется Айзава, и тогда…       — Не смей, — прервала ее девушка. — Даже не думай, не говори ничего. Я не хочу ничего слышать.       Беру виновато опустила глаза, понимая, что затронула запретную сейчас тему. Вместо того, чтобы порадовать Тсую, слова эти ударили ее в солнечное сплетение, заставляя болеть за грудиной.       — Меня отец из дома еще не выгнал? — прервала молчание дочь.       — Нет, конечно, он тебя очень ждет и по тебе скучает. Злиться немного, но в большей степени не на тебя, а на… Ну, ты сама знаешь. Я ему все твержу, что он хороший человек, а не какой-нибудь там… Что спас тебя и что очень тебя л…       — Тебе пора.       Беру замолчала и поднялась со стула. Она неловко приобняла Тсую, пообещав, что придет завтра, и скрылась за дверью в коридор.