Глава 9

      «Ну, привет, Шота. Как ты там? Знаю, что письмо дойдет не скоро, а ответ получу еще позже.       Ты знаешь, что я не могу рассказать тебе обо всем — иначе письмо не пройдет цензуру. Привет, проверяющий! Но в целом все у всех хорошо. Мы тебя очень ждем. Все.       Эри пока живет в отдельной комнате в общаге, и я за ней просматриваю. Если ты не вернешься к апрелю, я отправлю ее в среднюю школу недалеко от Юэй.       Я скучаю по тебе, друг. И не только я. Напиши, как сможешь, и возвращайся.

Ямада»

      Айзава прочитал письмо третий раз, аккуратно свернул его, стараясь не запачкать кровью, и убрал в конверт. Это письмо, пришедшее еще три месяца назад, но прочитанное только сегодня, было всем, что грело его душу и заставляло бороться.       Айзава видел только левым глазом — в правый попал осколок разорвавшейся гранаты, и глаз пришлось удалить. Последнюю неделю полевые хирурги делали все, чтобы спасти его правую ногу, но она была разорвана снарядом настолько, что никакое лечение не помогало. После множества операций и перевязок в ране развилась инфекция, и два дня назад ногу ампутировали по колено.       Он больше не видел смысла идти дальше. Его руки опустились: причуда работала теперь только вполовину, и он стал инвалидом на всю жизнь. Мышцы начали атрофироваться, он весь ссохся, исхудал и чувствовал, как его покидают все силы.       Первую неделю он находился в госпитале на территории своей части, и у его постели каждый день дежурил Акира. Он сильно привязался к Айзаве, относясь к нему как к старшему товарищу, и его сердце разрывалось, когда он видел, как тому плохо. Позже Айзаву перевели в военный госпиталь в соседнем городе, где начали активное лечение, но многократные попытки спасти ногу успехом не увенчались. Лечение было долгим, изматывающим, его оперировали снова и снова, и он настолько ослаб, что уже не знал, где галлюцинации после наркоза, а где реальность. Лишь одно он продолжал видеть четко: сакура, Тсую, воздушный змей, Эри.       Мысль о том, что инвалидом он Тсую нужен не будет, не давала спать. Медсестры насильно пичкали его снотворными, транквилизаторами, антидепрессантами и наркотиками. Фентаниловый пластырь стал его лучшим другом — настолько нестерпимыми были его фантомные боли. Он кричал по ночам, за что соседи по палате его возненавидели, а из-за кошмаров страшно было закрывать глаза.       Она — совсем юная, у нее вся жизнь впереди, и ей не нужен полузрячий инвалид с ПТСР. Во всяком случае, Айзава в этом себя убеждал.       Когда он закончил читать письмо Мика в десятый раз, он нашел в себе силы для ответа. Медсестра принесла ему бумагу и ручку, но пальцы не слушались. Через несколько томительных минут он все же смог с собой совладать, но теперь не знал, что ответить. Он писал одни и те же слова, зачеркивая их по несколько раз, размазывая чернила по желтоватой бумаге, но потом все-таки выдавил из себя более менее вразумительный ответ:       «Привет, друг. Прости за поздний ответ — я тяжело ранен. Теперь у меня нет глаза и ноги. Зато я жив, и это главное.       Я хотел бы так сказать, но не уверен, что рад такому исходу. Я очень устал, Ямада, безумно устал. Смысла жить дальше для меня нет, потому что таким я теперь не нужен… Продолжение сам знаешь.       Спасибо, что приглядываешь за Эри. Я не знаю, когда вернусь, так что отправить ее в школу — лучшее решение. Ты молодец — справляешься со всем, пока меня нет. Я скучаю по тебе, Мик. Прости, что не говорил тебе раньше, какой ты хороший друг. У меня ведь кроме тебя почти никого нет.       Ты за меня не волнуйся. Я буду писать иногда, чтобы ты знал, что я еще жив. И знай, что даже после того, что со мной случилось, я ни о чем не жалею.

Шота»

      Письмо дошло до адресата через несколько недель. Мик прочитал его пару раз, а потом неаккуратно сложил, запихнул в карман и помчался к дому Асуи. Он хотел бы подождать, морально ее подготовить и самому быть готовым утешить, но не смог сдержать себя.       Он настойчиво звонил в дверь, пока ее не открыла мать Асуи. Она удивилась его приходу, начала предлагать чай и ужин, но Ямада настойчиво отказался несколько раз, прежде чем она наконец замолчала.       — Где Ваша дочь? — дрожащим голосом спросил он.       — Она у себя в комнате, я ее сейчас по…       Мик не дослушал ее, наспех снял обувь и помчался вверх по лестнице. Объяснять, откуда он знает, где комната ученицы, не было времени, сил и желания. Он ввалился в комнату Тсую без стука, и она, растерянная, взглянула на него, склонившись над учебником.       — Что Вам нужно? — только и успела произнести она, прежде чем на книгу приземлился сложенный в несколько раз листок.       Мать Тсую показалась в проеме, вновь предлагая чай, но Мик лишь бесцеремонно захлопнул перед ее носом дверь.       Девушка не сразу поняла, что это за бумажка, но как только она осознала, от кого это письмо, ее и без того бледное лицо стало совсем белым. Она читала текст снова и снова, а потом еще несколько раз, и с каждым прочитанным заново словом руки ее дрожали все сильнее. Они провели в тишине около получаса, и Мик понял, что Тсую уже заучила письмо наизусть. Он неслышно подошел к ней и аккуратно забрал бумажку.       — Можно я оставлю его себе? — прошептала она, не в силах говорить громче.       — Да, конечно. Только не пиши ему — письмо от тебя не пропустят.       — Знаю, — кивнула она, прижав бумагу к груди.       — Что теперь будешь делать? — Мик смотрел на нее сверху вниз, видя, как подрагивают ее плечи.       — То же, что и раньше, — она вздрогнула вдруг всем телом и осунулась, будто уменьшившись в размерах, — ждать.       — Асуи, послушай меня, — начал он мягко, но она вдруг посмотрела на него так строго, что слова, которые он хотел произнести, застряли в горле.       «Ты еще такая юная и тебе не следует тратить жизнь на инвалида. Он сам наверняка хочет для тебя только лучшего — чтобы ты нашла кого-нибудь своего возраста и была счастлива».       Он так и не осмелился произнести эти слова, да и сам не хотел в них верить. Айзава нуждался в Тсую, как и Тсую нуждалась в Айзаве, и пусть для кого-то это было спорно, а Мик это давно для себя понял, с этим смирился и свыкся.       — Это ничего не меняет, — голос ее окреп, и она убрала бумажку в ящик стола. — Вообще ничего, ясно?       — Да, — он улыбнулся нежно и мягко коснулся ее еще подрагивающего плеча, — я, честно говоря, и не ждал от тебя другого ответа.       Через пару недель в госпиталь к Айзаве пришел Акира. Выяснилось, что у него отпуск, и он сразу приехал, как только узнал, где лежит товарищ. Видеть Айзаву с повязкой вместо глаза и без ноги было тяжело, и он то и дело отводил взгляд. Айзава на него за это не обижался, понимая, что теперь все его знакомые будут реагировать также. Если он, конечно, вернется с войны.       — Слушай, Шота, — заговорил Акира вечером, сидя во дворе госпиталя рядом с Айзавой. — Ты никогда о себе ничего не рассказываешь. Почему?       — Потому что тебе незачем что-то обо мне знать, — пожал он плечами.       — Как это «незачем»? Ты — мой друг. Давай, расскажи что-нибудь. Я знаю только, что до войны ты был профессиональным героем и учителем в Юэй, а твоя возлюбленная — это твоя ученица.       — Этого уже слишком много, — ухмыльнулся мужчина, выставив руку вперед и наблюдая, как тают на ладони снежинки. — Если я расскажу больше, то ты начнешь меня жалеть, а я это ненавижу: начинаю вспоминать все и жалеть сам себя, совсем в глубине и немного, но все равно жалеть. А жалеть себя нельзя, — Айзава понял вдруг, что и так наговорил лишнего, — себя жалеют только ничтожества.       Остаток вечера они провели молча, встретив наступление ночи, так и сидя на улице. И когда звезды окропили серебряными гроздьями весь небосвод, Айзава зашептал:       — Где-то там моя семья.       Акира продолжал сидеть молча, боясь спугнуть внезапно одолевшую товарища откровенность. Впрочем, он уже догадался, о чем тот собирается рассказать.       — Кики и Юки, — продолжил он все также тихо. — Юки было три, она сейчас была бы чуть постарше Эри. Мы переходили дорогу, и я остановился, чтобы завязать шнурки. А потом я услышал грохот, оглушительный такой, что уши заложило. Или мне от шока казалось тогда, что я ничего не слышу. Когда я поднял голову, от них осталось только месиво на асфальте. Вот так — одно мгновение, и их нет.       Он замолчал, а Акира боялся подать голос. Вопрос застрял в горле, не в силах вырваться. Айзава не продолжал, и Акира через пол минуты все-так смог спросить, что случилось.       — У фуры тормоза отказали. Водитель пытался вырулить, но не смог: сбил их и сам врезался в здание. Он тоже умер. А я так и сидел на корточках со шнурками в руках, пока не понял, что на асфальте мои Кики и Юки. Это было семь лет назад.       Айзава почувствовал, как воспоминания выжигают дыру в его опустевшем сердце, а горло горит так, словно в него запихнули насильно розу в длинными шипами, и эта роза торчит из его горла, мешая продолжить говорить и не давая вдохнуть. Легкие его сжались от горя, и он закашлялся, отхаркивая, наконец, надоевший цветок.       Акира несмело поднял на товарища взгляд и увидел, как катится по его щеке одинокая хрустальная слеза. Он впервые осознал, что Айзава на самом деле — такой же человек, как и он сам, и Акире стало вдруг его по-настоящему, искренне жаль. Он хотел обнять его, погладить по голове, но это было бы слишком не к месту, поэтому он перехватил собственную руку, уже дрогнувшую, чтобы потянуться к Айзаве.       — Вот поэтому я и не хотел ничего рассказывать, — увидев, что на него смотрят, Айзава быстро вытер щеку рукавом больничной рубашки и прочистил горло. — У меня впервые с того времени появился шанс на семью, но его у меня отняли.       — Ты же вернешься домой, — запротестовал Акира. — И твоя девушка будет тебя там ждать.       — Ты правда думаешь, что я вернусь? — усмехнулся Айзава, а слова «твоя девушка» кольнули еще хлеще, чем розовые шипы. — Посмотри на меня. Ты правда в это веришь?       — Я это знаю. Причуда предвидения, помнишь? — и он улыбнулся так широко и солнечно, что в груди у Айзавы расплылось вдруг весеннее тепло.       Через несколько часов Акира уехал, оставив встречающего зимний рассвет Айзаву одного.       Через несколько недель его перевели из полевого госпиталя в реабилитационный центр в Хоккайдо. Война до туда не дошла и, думал Айзава, вряд ли вообще дойдет. Мирная жизнь там кипела, словно в соседнем Тохоку ничего не происходило. Айзава невольно вспомнил дом — там сейчас наверняка также спокойно.       Реабилитационный центр был огромным и хорошо оснащенным. Для военных было подготовлено отдельное изолированное крыло, и за Айзавой там смотрели особенно пристально. В первый же день ему сказали, что он здесь надолго, но он готов был ждать сколько угодно — главное, что он больше не на войне.       Он боялся, что его реабилитируют и вернут обратно на фронт, но через два месяца нахождения в центре война закончилась. Она закончилась также быстро и внезапно, как началась, и не принесла ничего, кроме смертей, инвалидов и сотни искалеченных душ. Никто ничего не добился, лишь истощив друг друга до изнеможения.       Айзава догадался — его будут держать в центре под любым предлогом, только бы оттянуть его возвращение домой. Тсую еще несовершеннолетняя, и его точно не подпустят к ней ближе, чем на несколько километров.       Он продолжал писать Мику письма, и тот обрадовался как ребенок, побежал к Тсую и закричал на весь дом, что Айзава больше не на войне и вообще войны никакой уже нет.       Тсую ему не поверила. Она выхватила с силой письмо, прочитала его несколько раз, сравнив почерк с предыдущими письмами, а потом рухнула на пол и заплакала, громко и протяжно. Она рыдала, склонив голову вниз, а Мик сидел рядом с ней на корточках и гладил по спине, боясь сказать хоть слово.       Наконец-то ее кошмарам пришел конец. Каждую ночь до этого дня она просыпалась с криками, покрывшись холодным потом, от снов, где Айзава неизменно умирал на войне, и это была только ее вина: не того, кто его убивал, а ее. Тогда она вставала, шла в душ, меняла пижаму и простынь и кидала в грязное постеленное заранее полотенце, которое всегда было практически насквозь пропитано ее потом.       В ту ночь она впервые со дня отъезда Айзавы спала спокойно. Перед тем, как уснуть, она слышала, как ходят на цыпочках мимо ее комнаты брат с сестрой, боясь разбудить ее, измотанную и запуганную кошмарами. Они просыпались каждую ночь от ее страшных криков, и первое время забегали в ее комнату, чтобы узнать, что случилось, а потом привыкли и старались игнорировать их. Или обманывали себя, говоря, что привыкли, ведь привыкнуть к этим душераздирающим стонам среди ночи было невозможно.       Первое время Тсую требовались сильные снотворные, чтобы уснуть, но вскоре она сама стала проваливаться в сны, насильственные и прерывистые, после которых она просыпалась более разбитой, чем раньше. Она была на пределе, но последнее письмо, где говорилось, что Айзава больше не на войне, вдохнуло в нее призрачный след надежды.       Тсую была реалистом: никто не гарантировал, что Айзава вернется и бросится в ее объятия. Более того, всегда был шанс того, что он возненавидел ее за то время, что провел на войне, хоть и писал в письме из больницы об обратном. А может, он вообще влюбился в какую-нибудь медсестру и давно о Тсую позабыл. Возможность того, что они будут вместе, если или когда он вернется, Тсую берегла в самых далеких уголках своего сердца, стараясь не думать об это лишний раз. Ведь разочарования наступают только из-за собственных ожиданий, зачастую завышенных.       Мик всерьез взялся за восстановление Тсую после нового письма. Он составил ей программу тренировок и питания, проводил с ней вечера, следя, чтобы она набирала вес и наращивала мышцы, и уже через полгода девушка окрепла настолько, что стала выглядеть лучше и здоровее, чем до всего произошедшего.       Шрамы ее побледнели, и она привыкла к своему новому лицу. Нельзя было сказать, что Тсую раньше считала себя красивой: она всегда критично относилась к своей внешности, зная, что никогда не была и не будет красавицей, поэтому смириться с рубцами она смогла уже через пару месяцев. А вот сможет ли с ними смириться Айзава — другой вопрос, который терзал ее каждый раз, когда она смотрела в зеркало.       Мик загрузил ее настолько, что дни бежали друг за другом наперегонки, и Тсую не заметила, как успела окончить выпускной класс, получить диплом профессионального героя и устроиться на работу в агентство. Скопив денег, она съехала от родителей в маленькую квартирку недалеко от работы, и жизнь ее начала налаживаться: больше никаких кошмаров, ссор с семьей и осуждающих взглядов и перешептываний в школе. Она стала свободной.

***

      Весна в том году выдалась необычайно теплой. Тсую и не заметила, как после ее восемнадцатого дня рождения февраль сменился на солнечный март, растопивший все сугробы за несколько дней, а за мартом последовал совсем по-летнему теплый апрель.       В тот день у нее был выходной: она сидела в кофейне с Очако, которая без умолку трещала о своих успехах на работе, встречах с одноклассниками и отношениях с Мидорией. Тсую не знала, зачем согласилась встретиться: наверно, ей просто не хотелось провести очередной день, заперевшись дома. Она ковырялась ложкой в пенке из-под выпитого капучино и изредка кивала в знак того, что продолжает слушать бессмысленные россказни бывшей подруги, которая перестала общаться с ней, когда Айзаву отправили на войну. Зачем эта встреча нужна самой Очако, Тсую не знала. Возможно, чтобы потешить свое эго, а может, она искренне хотела возродить потерянную дружбу. В любом случае, ни один из вариантов Тсую интересен не был.       Когда от пенки не осталось ничего, кроме грязно-молочных разводов, телефон Тсую провибрировал, и она посмотрела на экран. Она замерла на несколько секунд, а потом подняла глаза на Очако и шепотом произнесла:       — Он вернулся.       Урарака вскинула брови, не понимая, о чем говорит собеседница, а потом глаза ее округлились, и она прокричала на всю кофейню:       — Беги!       Тсую вскочила, не зная, за что хвататься, и ноги ее отяжелели настолько, что казалось, что она не может ступить ни шагу.       — Ну, беги, скорее же! — воскликнула Очако еще громче, приводя девушку в чувства, и Тсую схватила телефон, сумочку и, кивнув, умчалась из кафе.       Все-таки хочет вернуть дружбу, пронеслось в голове напоследок.       Тсую добежала до остановки и в последний момент запрыгнула в автобус, который следовал до нужного вокзала. Она поправила платье — голубое, в мелкий узор из красных розочек, совсем коротенькое и открытое. Это платье подарил ей Мик на восемнадцатилетие, и оно ей безумно шло, но было непрактичным.       Автобус как назло ехал медленно, собрав все пробки и останавливаясь на каждом светофоре, а Тсую, практически уткнувшись носом в телефон, в сотый раз читала сообщение Мика: «Он вернулся. Главный вокзал, третья платформа. Поторопись».       Вдруг в салоне запахло гарью, автобус резко остановился, и из-под его колес повалил клубами дым. Водитель объявил, что дальше не поедет, и раскрыл двери, попросив покинуть транспорт. Тсую громко выругалась, растолкала пассажиров и выскользнула на улицу. Поток пешеходов тут же заглотил ее, не давая пройти дальше, и она с силой отталкивала людей вокруг, пробираясь к зданию с пожарной лестницей, ведущей на крышу.       Она поднялась наверх, игнорируя чужие оклики, взгляды и усмешки: платье задиралось и демонстрировало нижнее белье, но ей сейчас было не до этого. Она бежала вперед, сверяясь с картой, перепрыгивала с крыши на крышу и мысленно благодарила Мика, который заставлял ее тренироваться до изнеможения почти каждый день. Она волновалась так сильно, что оступилась, чуть не сорвавшись вниз, и приземлилась на колени, разбив их в кровь, но боли не почувствовала — настолько заняты были ее мысли.       Что она скажет, когда увидит его? Сможет ли она вообще хоть что-то сказать? А что скажет он? Что ненавидит ее или любит? Ей было так неловко встречать его в этом дурацком чересчурном платье, с разбитыми коленями и изуродованным лицом, с трясущимися руками и красными от бега и смущения щеками. Но она продолжала бежать, спотыкаясь и падая, получая новые раны и ссадины, и вот вдалеке показалось наконец здание вокзала.       Она проскочила через турникет, нашла выход к третьей платформе и побежала к поезду. Сейчас вырвет, подумала она, остановившись и оперевшись взмокшими ладонями о бедра. Колени саднили, по голеням уже стекала кровь, пачкая белые носочки с рюшами. Она смотрела на асфальт, пыльный и грязный, устланный сигаретными окурками и прилипшей жвачкой, и поняла, что если поднимет сейчас глаза, то все вокруг изменится навсегда. Назад пути не было, и она закашлялась, дыша глубоко и громко, почти задыхаясь и молясь, чтобы это ожидание, бесконечное и болезненное, наконец закончилось, чтобы все стало известно и прекратило терзать ее измученное сердце, иначе она не выдержит и умрет прямо здесь, на этой чертовой третьей платформе. Она мысленно прокляла каждый день последних полутора лет, что провела в борьбе с кошмарами и самой собой, выпрямилась и подняла глаза.       И увидела его.       Через секунду их взгляды встретились.