Глава 13

      Когда они вернулись домой, Эри уже спала. Они тихонько поднялись по лестнице на второй этаж, вошли в спальню Айзавы и обессиленно рухнули на разложенный двуспальный футон. Сил ни на что уже не осталось: Айзава был пьяным и уставшим от ласк Тсую, а Тсую не выспалась после ночного дежурства, и приятное тепло возбуждения, которое еще не успело покинуть низ ее живота, только сильнее прижимало ее к футону. Глаза ее смыкались, а руки нашли в темноте тело Айзавы, который стягивал с себя костюм и рубашку. Когда он закончил, то помог Тсую снять платье, и она осталась только в нижнем белье и без бюстгальтера. Хорошо, что уже темно, думала она, и он ее не увидит.       Айзава не стал трогать ее в этот раз, а только приобнял за голую талию и прижал к себе. В паху у него было еще горячо, и Тсую прильнула к нему ближе, еще чувствуя отголоски его вкуса на своих губах. Завтра ей будет очень стыдно и перед Айзавой, и перед Ямадой, но главное, что сейчас ей очень хорошо.       Алкоголь на Дне рождения Всемогущего был хорошим — Тсую легко проснулась, не отметив никакой головной боли или тошноты. Айзавы рядом не было, а в телефоне висело непрочитанное сообщение: «Доброе утро. Мне нужно срочно уладить кое-какие дела в академии. Прости, что оставил тебя одну. Если Эри еще не уйдет в школу, когда ты проснешься, помоги ей собраться, пожалуйста».       На часах — пол восьмого утра, а из ванной слышится звук включенной воды, значит, Эри еще дома. Тсую встала, накинула домашнюю футболку Айзавы и спустилась на кухню. Она по очереди открывала шкафчики, запоминая, что и где лежит, и придумывая, что можно поменять для собственного удобства. Айзава ясно дал понять — теперь это и ее дом тоже, и она имеет полное право делать здесь все, что посчитает нужным.       Эри спустилась спустя пару минут, одетая в школьную форму, с рюкзачком наперевес. Она застыла на лестнице, увидев Тсую.       — Доброе утро, — бросила ей девушка, — что тебе сделать на завтрак?       — Ничего, — Эри сдвинулась с места, налила себе стакан воды и села за стол.       — Омлет с тофу подойдет?       — Я не буду есть то, что ты приготовишь, — отрезала она, потупив взгляд в древко столешницы.       Тсую развернулась на пятках, впиваясь пальцами в кухонную тумбу. Эри ненавидит ее, это очевидно. Ненавидит за то, что по ее вине лишилась отца на полтора года, пусть и приемного; осталась совсем одна; провела столько времени в общаге, среди чужих взрослых, на попечительстве у разгульного Ямады, который периодически забывал о ее существовании. Раньше Эри видела в Тсую подругу, ласковую и заботливую, но когда она узнала, что между ними с Айзавой происходят какие-то «взрослые» дела, она невольно возненавидела девочку-лягушку — склизкую, мерзкую, ушлую, залезающую в постель малолетнюю шлюху. И пусть это не ее слова, и пусть она никогда так не думала — теперь она искренне в это верит, ведь поверить ее заставили.       — Я знаю, что это была ты, Эри, — а на сковородке уже журчал омлет и рядом обжаривался тонко порезанный тофу.       Девочка подняла свои кроваво-малиновые глаза на затылок Тсую, сжав руки в маленькие кулачки.       — Что? — она смогла сдержать дрожь в голосе, но страх из взгляда вырезать не успела, и повернувшаяся Тсую мигом его заметила.       — Это, — она посмотрела в окно, открывая испещренную грубыми рубцами шею и щеку, — была ты.       Они обе молчали несколько долгих минут, и крупные капли детских слез одна за другой разбивались о деревянный стол.       — Знаю, что это не твоя идея — ты для такого еще слишком мала, но я знаю, кто тебя на это надоумил. И даже не спорь, — поспешила она, когда Эри открыла рот, чтобы что-то ответить, — это бесполезно. Мне неинтересно, кто был там вместе с тобой, да и я, честно говоря, догадываюсь, — она переложила омлет с тофу на тарелку и поставила ее перед Эри, а сбоку медленно расставила приборы. — И ладно я, но с Айзавой ты так за что?       — Не говори ему! — закричала вдруг девочка, захлебываясь слезами, которые падали теперь в тарелку, смешиваясь с едой. — Пожалуйста, только не говори ему… Он же откажется от меня, он…       — Ешь и иди в школу, — проговорила Тсую, перебив Эри, и принялась мыть еще горячую сковороду.       Девочка быстро затолкала в себя завтрак, пропитанный собственными слезами, выпила залпом стакан воды и убежала, хлопнув дверью.       «Как я и думала», — пронеслось в голове Тсую, и в груди сжалось все так резко и больно, что она прижала к сердцу ладонь. Ей было до ужаса обидно за маленькую, еще ничего не понимающую Эри, которой так подло воспользовались, внушив ей, что Тсую не заслуживает любви, красоты и Айзавы.       Путь до арендованной квартиры Тсую от дома Айзавы занял полчаса на автобусе. Девушка быстро собрала вещи на первое время — нижнее белье, одежду, косметику — и отправилась обратно. Теперь у нее есть свои ключи, и она может приходить и уходить, когда ей захочется.       Она не верила своему счастью и ждала подвоха — не могло все быть так хорошо.       Или могло?       Или она уже заплатила за свое счастье своим лицом, глазом и ногой Айзавы? И стоило ли это счастье таких жертв?       Тсую шла по садовой дорожке со спортивной сумкой наперевес. Мелкие камни приятно хрустели под ногами, а растущий по периметру дома кустарник издавал легкий цветочный аромат. Так и пахнет дом, подумала Тсую, нежно и сладко.       Она достала из кармана ключи и подошла к двери, но замерла, почти вставив ключ в замок. Она подождала несколько секунд, прислушиваясь, но ничего, кроме привычных звуков полуоживленной улицы, не было слышно.       — Я знаю, что Вы здесь, — Тсую убрала ключ в карман и повернулась к углу дома, откуда так и веяло чужой, враждебной энергией.       Гостья сделала шаг вперед, показываясь из-за угла. На лице ее была привычная улыбка, широкая и лучезарная, но, Тсую знала, притворная и натянутая.       — Пригласишь на чай? — проговорила Фукукадо, делая еще несколько шагов вперед и замирая в паре метров от Тсую. Тело ее было натянутым как струна и готовым к бою.       — Нет, — взгляд у девушки был холодным и настороженным, ведь от Эми можно было ждать, чего угодно. Но драться с ней Тсую не собиралась — она того не стоила.       — Почему? Я хочу поговорить с тобой в спокойной обстановке, обсудить наши с тобой отношения.       — Наши с Вами отношения? Может, мои с Айзавой-сенсеем? — Тсую вскинула брови, сильнее сжав ключ в кармане. В этом кармане пропуск в ее новую жизнь, которая ждала ее там, за деревянной дверью.       — Слушай, Тсую… То есть, Асуи, — улыбка все шире и притворнее. — У нас с тобой сложные отношения, я знаю, но я хочу наладить их.       — Настолько сложные, что Вы подговорили бедных детей плеснуть мне кислотой в лицо? — Тсую усмехнулась, оголяя зубы, и на миг, лишь на долю секунды, улыбка сползла с лица Фукукадо, тут же возвращаясь на прежнее место.       Но уверенность Эми после этого куда-то испарилась, и тело ее уменьшилась под взглядом серых глаз Тсую, и стало вдруг каким-то маленьким и сухим. Она сжала кулаки, потрескивая кожей желтых перчаток, и сделала глубокий вдох.       — Вы зачем пришли? Поиздеваться? Самоутвердиться? Может, закончить то, что поручили тогда детям? Чтобы от моего лица вообще ничего не осталось. Давайте, где там у Вас кислота? Я даже сопротивляться не буду. Мне надоело, слышите? Мне это так надоело: ловить на себе осуждающие взгляды подговоренных Вами коллег Айзавы-сенсея; терпеть ненависть Эри, у которой еще своих мозгов нет, чтобы понять, что она натворила по Вашей вине; пытаться наладить отношения с Ямадой-сенсеем, который сам еще не решил, как ко мне относиться, то отталкивая меня, то притягивая к себе и не отпуская. Вы не имейте на это права, слышите? Вы не имейте права портить мне жизнь, потому что сами испортили жизнь Айзаве. Я все знаю — знаю, что Вы с ним сделали. Как это низко и мерзко — напоить какой-то дрянью, воспользоваться, а потом продолжать делать вид, что между Вами «страсть», о которой Вы постоянно твердите даже при учениках. Вы ничего не стоите, понимаете? И Вы не имейте никакого права говорить мне, что я не достойна его, потому что я достойна, ясно? Я заслужила, я…       — Асуи, — Фукукадо улыбнулась неприятно и почти пугающе, глаза ее потемнели, и в них читалась насмешка, — я и не говорила, что ты не заслужила его.       Тсую опустила голову, рассматривая свои ноги: бежевые босоножки на плоской подошве, а между пальцами застряла каменная крошка. А ведь и правда — ей никто не говорил, что она недостойна Айзавы, что она не имеет права с ним быть, что на его не заслужила.       Никто не говорил ей этого, кроме нее самой.       — Неважно, — прошептала Тсую своим ногам, — теперь это мой дом и моя семья. И для Вас здесь нет места.       Она подняла голову, но рядом с ней уже никого не было. Она бросила сумку, пробежалась вокруг дома, залезла одним прыжком на крышку и осмотрелась — Фукукадо нигде не было, а газон рядом с дорожкой не был приглажен, словно по нему никто не ходил.       Тсую быстро зашла в дом и ополоснула лицо холодной водой. Она была уверена, что Фукукадо была там, стояла напротив и разговаривала с ней. Но куда она делась? Тсую опустила взгляд всего на несколько секунд, и Мисс Шутка не могла исчезнуть так незаметно. Хоть она и была профессиональным героем, у Тсую тоже был какой-никакой опыт, и она смогла бы заметить… Обязательно заметила бы, если бы Эми правда там была.       В воде Тсую всегда чувствует себя лучше: в воде лучше думается, вода смывает все плохое, вода обновляет и успокаивает. Она набрала ванну и погрузилась в воду с головой. И только так, окружив себя со всех сторон плотной, тяжелой, родной средой, она поняла, наконец, что с ней происходит.       Это нужно было отпустить: ненависть к самой себе; вину за то, что случилось с Айзавой; обиду на маленькую Эри, которая не понимала, что делает; чувство, что она недостойна быть с любимым. Себя нужно было отпустить.       И она отпустила, растворяясь в воде, сливаясь с ней, становясь одним целым, топя все свои страхи и накопленный груз, что прижимал ее к земле и не давал дышать свободно.       Ямада не трогал ее в тот день, когда принес лекарства. Айзава не винит ее за то, что с ним случилось. Фукукадо не помешает ее счастью. Эри свыкнется с тем, что они будут жить вместе. Тсую имеет право быть с Айзавой, и право это — безусловное и неприкосновенное.

***

      Айзава вернулся домой около двенадцати. Было тихо, но обувь Тсую стояла на пороге, значит, девушка была дома. Он разулся и поднялся на второй этаж, зашел в комнату и замер посередине, рядом с застеленными футонами. Напротив стоял шкаф с зеркалом — он взглянул на себя, подмечая, что в брюках и рубашке с галстуком выглядит необычно, но довольно привлекательно. И даже протез вместо ноги и повязка вместо глаза не сильно портят общий вид.       Он оттянул галстук указательным пальцем и медленно его снял, а потом расстегнул две верхние пуговицы белой рубашки, оголяя ямку между ключицами и темные волосы на груди.       Айзава сделал шаг назад, выставил перед собой руки и взглянул на потолок, применив причуду. Тсую тут же свалилась вниз, сдерживая удивленный восклик, и приземлилась в крепкие мужские объятия.       — Ты молодец, было незаметно, — проговорил он мягко, ставя ее на пол. — Шампунь без отдушек? Умница, — он заправил влажную прядь темно-зеленых волос ей за ухо.       — Что меня выдало? — спросила все еще растерянная Тсую.       — Пара капель воды с твоих волос на покрывале, — он указал на плед, разложенный на футоне, на котором серело два маленьких пятнышка. — Если бы я был менее опытен, то не заметил бы.       — Я буду лучше стараться, — ответила Тсую, вставая на носочки и целуя Айзаву в уголок рта, а потом в мочку, в шею, в открытую ложбинку между ключицами.       Вдруг Айзава схватил ее за руки, и Тсую опомнилась, когда оказалась прижата к футону. Запястья ее были в его крепких, жилистых руках, а колено его механического протеза не позволяло ей сомкнуть бедра.       Он окинул ее взглядом, смущенную и радостную, смеющуюся и влажную после душа: ее изумрудные волосы растрепались по подушкам; она сглотнула, и на шее заиграл чуть заметный щитовидный хрящ; от смеха ее щеки покрылись розовым румянцем; из-под персиковой майки показался темный край затвердевшей ареолы.       — Я хочу тебя, Тсу, — проговорил он, опускаясь к ее лицу и нависая над ней. Еще чуть-чуть, несколько сантиметров вниз, к ее языку — длинному и изворотливому, способному на такое, о чем стыдно говорить. Она высунула свой розовый и влажный язык и коснулась его губ, слизывая смущение с его лица и усмехаясь.       Айзава отпустил ее запястья, поднялся с футона, огляделся, что-то обдумывая, и протянул ей руку, помогая подняться. Однако Тсую подниматься отказалась — она опустилась перед ним на колени и стала расстегивать ремень, не отводя светящегося возбуждением взгляда от его здорового глаза.       — Нет, — он перехватил ее руки, рывком подняв с пола, — сегодня моя очередь.       Движения Айзавы были четкими, быстрыми и уверенными: он усадил Тсую на рабочий стол, стянул с нее домашние шорты вместе с бельем и откинул ее одежду в сторону. Он поднял на нее взгляд, заметив, как щеки ее густо покраснели.       — Подождите, я… — смущенно проговорила она, смыкая ноги, но Айзава заставил ее замолчать, накрыв ее тонкие губы своими.       Ей было нечем возразить, и только стеснение не давало ей расслабиться и дать ему делать с ней все, что он захочет. Тсую хотела учителя также сильно, как он хотел ее, и внутри все сгорало от желания, но ласкать его под действием алкоголя было не так стыдно, как сейчас, средь бела дня и на трезвую голову.       — Расслабься, я не сделаю тебе больно, — прошептал он на ухо, и Тсую ощутила, как мурашки сбегают по ее спине вниз, концентрируясь внизу живота.       Она развела ноги, отворачиваясь к окну и прикрывая глаза. Айзава сделал шаг вперед, упираясь в нее пахом и дав почувствовать его, горячего и твердого, сквозь тонкую ткань брюк.       Айзава поцеловал ее в покрасневшую от смущения шею, в покатое тонкое плечо, в выпирающую ключицу. Он спустился к ее груди, целуя сквозь майку затвердевший сосок, оголил живот и припал к пупку, глубокому и аккуратному. Он прикоснулся губами к ее мягкому животу, опустился на колени и сжал пальцами ее крупные, мощные бедра.       Тсую облокотилась руками о деревянную поверхность стола, боясь опустить взгляд и чувствуя, как Айзава обдает ее горячим дыханием, и каждая клеточка ее напряглась.       Когда он припал к ней, жадно и требовательно, Тсую не смогла сдержать стона. Она прикрыла рот рукой, хоть дома, кроме них, никого не было. Он горячо выдохнул, обжигая, и провел по ней языком, ласковым и мягким. Он хотел забрать всю ее, клеймить и выпить до последней капли, чтобы она только ему теперь принадлежала.       Айзава, не отрываясь, нашел ее руку, переплетая их пальцы вместе, и почувствовал, как она напряглась, сжав его сильнее. Она стонала тихо и смущенно, дышала глубоко и прерывисто, а ее влага уже стекала по его щетинистому подбородку.       Он прижался к ней сильнее, впился глубже, не давая передышки, и почувствовал, как его распирает от нестерпимого возбуждения. Но прежде чем войти в нее, Айзава хотел довести ее языком, позволяя расслабиться и стать влажной, чтобы причинить ей как можно меньше дискомфорта.       Руки у Тсую подкашивались от нарастающей слабости, и она почти легла на стол, посмотрев, наконец, на ласкающего ее Айзаву. Его здоровый глаз был прикрыт, а позади него виднелось ростовое зеркало. В зеркале этом Тсую увидела широкую мужскую спину, облаченную в белую рубашку, из-под которой контурировался рельеф тела учителя, а потом она заметила свое лицо — красное, с приоткрытым от наслаждения ртом, высунутым языком и сведенными в предоргазме тонкими бровями. Она посмотрела на его руки — крепкие, мускулистые, с впивающимися в ее бедра тонкими пальцами, и почувствовала, как ноги сводит от нахлынувшего удовольствия. Удовольствие это отличалось от того, что она привыкла испытывать наедине с собой, только в фантазиях представляя, как Айзава ей владеет: оно было длительным, сильным и обжигающим, и эта сладкая истома разливалась по всей нижней половине тела, ни с чем не сравнимая и упоительная.       Тсую застонала протяжно и громко, пытаясь утопить стоны в ладони, и Айзава отпрянул только через несколько секунд, когда она расслабила напряженные от оргазма ноги. Он поднялся с колен, вытер влажный рот тыльной стороной ладони, слизав остатки ее возбуждения, и подал ей руку, помогая встать и дойти на ослабших ногах до футона.       Тсую обессиленно рухнула на простыни, а Айзава навис над ней, расстегивая рубашку. Он делал это нарочито медленно, пуговица за пуговицей, и лицо его было серьезным и спокойным. Он не улыбался, не торопился, а раздевался не спеша, расстегивая ремень и молнию на брюках. Он готовился взять то, что наконец ему принадлежит, и сделать это он хотел нежно, чтобы не ранить Тсую, но в то же время так, чтобы получить от ее тела все и сразу.       — Сними майку, — приказал он, стягивая с себя брюки вместе с бельем, и Тсую послушно разделась, оставаясь совсем голой.       Тело ее, почти белое, крупное и мягкое, местами было покрыто боевыми отметинами. Айзава сжал ее талию, притянув к себе и упираясь пульсирующим от возбуждения членом между ее ног, и припал губами к ее груди. Он хотел на всю жизнь запомнить вкус каждого сантиметра ее тела, вид каждой ее линии и каждого изгиба, все ее запахи и звуки, чтобы в любой момент вспомнить, как это — держать ее за руку, спать с ней в одной постели, заниматься с ней любовью.       Она дышала прерывисто, пытаясь заглушить бьющее тревогу волнение, и поняла, что не справляется: не справляется с переполняющим ее удовольствием; не справляется с эмоциями от долгожданной с Айзавой близости; не справляется со страхом перед неизвестностью, а он уже навис над ней, спрашивая, все ли хорошо, почему-то такой холодный и отстраненный.       — Да, — ответила она почти сорвавшимся на дрожь голосом, — да, все хорошо.       Он вошел в нее, влажную от его ласк, медленно, но напористо, а Тсую вдруг стало настолько страшно от всего нахлынувшего и изнутри грудь распирающего, что слезы покатились из ее глаз. Она не понимала, почему плачет, и впилась пальцами в его широкую спину. Слишком много чувств и ощущений, мыслей и переживаний, поцелуев и касаний, и все это «слишком» навалилось на нее разом.       — Прости, — прошептал он, думая, что сделал ей больно, — прости меня, Тсу. Ты только скажи, и я остановлюсь в любой момент.       «Это ты меня прости», — возникло в ее голове, — «за все, что произошло по моей вине. А я себя уже простила».       В ней было влажно, тесно, жарко. От него ее изнутри распирало, жгло и калечило, но почему-то именно сейчас, с Айзавой внутри, Тсую почувствовала себя заполненной и полноценной. Вот чего ей всю жизнь не хватало, вот почему она ощущала всегда какую-то необъяснимую пустоту, — просто Айзавы не было здесь, с ней, в ней.       Металл экзопротеза обжигал ее холодом, а Айзава с каждым толчком входил все глубже и глубже.       — Я люблю тебя, Тсу, — шептал он на ухо, целуя в шею и двигаясь быстрее. — Я очень люблю тебя.       Он взял ее руки и переплел ее пальцы со своими, стараясь прижаться к ней каждой клеточкой своего тела, чтобы их тела стали одним целым. Они теперь вместе, они теперь общее, они теперь семья и любовь.       Тсую почувствовала, как он запульсировал внутри, и Айзава со стоном вышел и кончил на ее голый живот, молочный и нежный. Он поцеловал ее в покрытый испариной лоб, в румяную щеку, во влажные губы и опустился на футон, тяжело дыша.       — Все хорошо? — произнес он, когда Тсую закончила слизывать его со своего живота.       — Да, — она легла на бок, прижимаясь к его горячему телу своим, — теперь все хорошо.

***

      Сакура в центральном парке зацвела раньше обычного из-за аномально теплой весны. Был ветреный, жаркий день, и Тсую стояла на смотровой площадке в своем коротеньком голубом платье с узором из красных розочек. Эри гуляла чуть поодаль, играясь с большим воздушным змеем в форме огромной ярко-красной птицы с раскидистыми крыльями.       Айзава перевел нежный взгляд с Эри на Тсую. Девушка повернулась к нему лицом и улыбнулась. Подул ветер. Ее изумрудные волосы развивались на фоне падающих листьев сакуры.       И Айзава понял, что цена за счастье была непомерно высока, но оно того стоило.