Кортэ

      Бесконечная вереница дней, прерывается чьим-то появлением. Застывшая жизнь в городе, кажется, рассеивается как туман, смешиваясь с выхлопным дымом машин, небольшими заводами, теряя отличительные черты.       Се Лянь не думает, что она одна. Чувствуется спокойное единение, полная отчуждённость, с рассеивающейся жизнью год за годом. Иллюзорная безопасность.              Первые годы были полны густой пустоты. Се Лянь, сбежавшая из дома, буквально, хотела развеяться, поехать куда-нибудь. К сожалению или к счастью, Фен Синь не остановил. Хотя, возможно, она хотела. А сейчас понимает, что нет. Ей было так плохо, что было не важно от кого получить толику граммовки утешения, или простого знания, что её не оставят.              Открытый перелом больше разочаровал родителей, чем саму Се Лянь. Но вечные сочувственные-грустные взгляды понимания тянули вниз. И хоть сейчас Се Лянь понимает здорóво, что эта травма, пусть не по её вине, но всё же… лезть в петлю лучше не нужно было.              В ежедневнике на последней странице синей ручкой линии проведены: наброски орнамента, который Се Лянь не то чтобы хочет делать на своей шее, но всё же… Хочется носить вещи и без горла, особенно летом. Без странных взглядов и необдуманных вопросов. На которые почему-то неловко отвечать ей.              Неудачная попытка суицида прерывается чьим-то появлением. На белой шерсти котёнка пятна крови въедаются кажется в плоть, смешиваясь и соединяя, как обещанием на крови. Раны на шее от проволочной лески жгут сильно, а когда в ближайшем аптечном пункте их обрабатывают, хочется расплакаться от боли. Как плакал котёнок совсем один на чердаке, зовя кого-то. Только Се Лянь не разделяла этой тяги к жизни.              Пусть все родственники думают, что она… пропала неизвестно куда. Что театр Уюн решил окончательно с ней расправиться. Верно ведь? Она ведь не могла отказать их самому талантливому выпускнику, и теперь бельмо на глазу, как не выдающаяся, сорванная с неба звезда, пыльно упавшая на скрипучий паркет с занозами в ладонях. А мир позади странный, уродливый, такой отвратный и совсем не тот, в котором хотелось бы жить, ставящий страусиные перья в волосах выше, чем вывернутые пальцы, слезающие ногти и иголки под ними, стекла в ступнях и открытые переломы. Великие действия, что сопровождаются нелепой грязной конкуренцией с иголками и стёклами в пуантах, разорванными лентами и торчащими гвоздями на сцене.             

***

             Цинсюань берёт трубку в самый последний момент.        —Да! Хай-хай. Привет, — слышится запыхавшийся голос и шум улицы на другом конце.        —Привет. Ты не занят? — Се Лянь поправляет юбку и садится на низкую скамейку, вытягивая ноги и носками друг о дружку стукая. Тихий цок-цок-цок раздаётся по пустому залу.        —Для тебя никогда не занят. Просто дневная прогулка по городу. Кажется не был в Пекине совсем немного, а столько всего пооткрывали. Сейчас зашёл в одну кофейню, а там неделя сырного кофе! И я их спрашиваю: «Оу, вы готовите Kaffeost?» На что мне на финском бариста отвечает: «О, да, мой друг знает про этот напиток?», и я ему: «Конечно! Я недавно же там был».              С Ши Цинсюанем всегда легко и просто. Несмотря на то, что он молодой мужчина, ни разу не проскальзывали намёки на что-то большее. И даже не было тех нелепых «давай поженимся, если к 30-ти никого не найдём».       Цинсюаню нравились в глубоком смысле более… неординарные личности, совершенно противоположные, кажется. На которых он умудрялся делать по несколько раз расклад, получая каждый раз не завуалированное «нет».        — Поэтому, вот. Сырный латте сближает. Тебе нужно его будет обязательно попробовать и угостить того загадочного художника. Кстати говоря, как вообще ты? Как твои дела?              Сырный кофе, если честно, звучит не заманчиво, учитывая, что Цинсюань готовит с таким же успехом, как и сама Се Лянь.        —Ты же знаешь, у меня мало что меняется. Не помню, рассказывала тебе, как Жое упала с декабристом? А как твои дела? Виделся с братом?        —Всё при встречи, всё при встрече. Надеюсь твой декабрист жив и здоров, как и сама зайка, — привычная кличка у Цинсюаня, — мне такое тебе нужно рассказать, — говорит он очень тихо в трубку, как будто кто-то ещё услышит, — ты не поверишь.              Уверенно утверждает он, при этом хихикает, еле сдерживается. И Се Лянь не знает радоваться или нет.        —Я кстати приеду не один, уговорил кое-кого составить мне компанию.        —О… А это случайно не…              Ши Цинсюань смеётся тихо навзрыд, что Се Лянь кажется это помехи связи в телефоне.        —Всё-всë-всë при встрече.              На это остаётся лишь улыбнуться, пока не услышишь вопрос:        —А как у тебя дела с тем загадочным художником?              Се Лянь не знает посмеяться ей или заплакать от абсурдной ситуации. Хотя, с другой стороны, что рассказать? Всё же в порядке, ничего такого нет, просто у Сань Лана есть любимый человек в Пекине, который его ждёт– такая вот маленькая деталь, которая является ключевой. Только поэтому о ней и не хочется говорить.        —Ничего такого, правда. Сань Лан вызвался мне помочь немного отремонтировать студию.        —О… , — многозначительное мычание и пыхтение от быстрой ходьбы, как знак продолжать, но продолжать, собственно, нечего.        —И всё.        —Всë?        —А что ещё?        —Ну, не знаю, — слышно пиликанье светофора и быстрое дыхание. Он опять перебегает в последнюю минуту, — там, вы ходили же обедать? Или на кофе? Ты же ему позировала?        —Да. Но мы в основном были в его номере. Он уже сделал все нужные наброски и сейчас занимается скульптурой.        —И как прошли сеансы позирования? Тебе понравилось? — вкрадчиво с улыбкой спрашивает друг. И Се Лянь теряется в вариантах возможного ответа, пока не слышится вкрадчивый тон.        —Знаешь ли, очень романтично звучит. Он рисовал тебя в разных позах. Такое не каждый встречный предлагает.        —Я сейчас положу трубку.        —Ладно-ладно-ладно! — успокаивает Цинсюань, сдавая свои позиции и отходя от темы, — всё. Не буду смущать тебя своими вопросами.              У Се Лянь вырывается судорожный выдох, и она сама хочет задать вопрос Ши Цинсюаню, пока тот не выпаливает радостно как-то: —Но всё же. А если попросит тебя обнажённой попозировать, тоже согласишься?        —Н-нет!              Это звучало смущённо и возмутительно. Но Се Лянь не уверена, была бы против, если Хуа Чен попросил бы. Только она не представляет как бы он это сказал.       

***

             Дети прыгают по паркету резво под хлопки преподавателя и точный счёт. Дощечки идеально ровные, как и потолок. Сегодня-завтра Сань Лан обещал подъехать, проверить всё ли хорошо. А пока он заканчивает скульптуру в крайние сроки на острове и готовит отчёт к фестивалю.       В груди дребезжит что-то и дыхание тяжелеет от мыслей. Они не списывались несколько дней. Скульптор видимо настолько был занят на Острове Солнца. Хотя, чему удивляться? Фестиваль уже на носу и брошюры, которых всё больше и больше в городе, это подтверждают, как и нахлынувшие разом туристы. Се Лянь поправляет ворот водолазки, закусывая щеку. Немного волнительно и как-то тревожно.        —Учитель Фань Синь!              Обращение прерывает цепочку мыслей, но не чувства, поэтому Се Лянь частично отвлекается на всеобщий гам.              В обед необычно тихо и свежо. Непривычно не видеть недостатков в студии и явных проблем: не думать о них. Телефон молчит, писать сложно и немного неловко– мало ли, он занят или ему некогда. Не хочется навязывать себя, тем более неловко, когда добродушная помощь была предложена бесплатно и безвозмездно и ещё приправлена угощением в виде кофе, когда угощать– это явно было привилегией Се Лянь. Ей кажется, что соревнуется с Шанхайским маглевом. Пока она думает, Хуа Чен уже сделал, додумался и придумал. От этого много ощущений, мало разумного и беспредельно много разных чувств, что опасны для неопытного сердца.              Вечерние тренировки закончились минут двадцать назад. Граммофон доигрывает пластинку, под шум воды в кране. Се Лянь вымывает пол, выжимает тряпку в раковине. Минут тридцать назад пришло не увиденное уведомление на телефон. И жаль, что Сань Лан забрал венецианское зеркало, потому что можно было хоть немного привести себя в порядок…              Дверь скрипит и тонкий перезвон колокольчика, который должен приносить удачу, разносится по залу. Хуа Чен, как олицетворение фортуны и этой самой удачи, сын злодейки судьбы, он пахнет морозной свежестью и дымным вечером. Появляется в проёме немного присыпанный тающим снегом. Неожиданно. И запоздало приходит осознание после брошенных по привычке фраз:        —Цяньсю, ты что-то забыл…?              Но с мокрыми руками, когда капли падают на паркет кляксами, становится немного уж очень неуклюже и…        —Сань Лан…              Вечер больше не тяжелеет зимней темнотой.              Хуа Чен отряхивает голову, плечи, кивает и улыбается легко:        —Нет, к счастью, это всего лишь я, цзецзе.        Се Лянь улыбается. Неожиданно, но всё же.        —Извини, нужно было предупредить пораньше или позвонить, — он снимает куртку и переобувается сразу. Ему не нужно приглашение, он ступает здесь как кот, получивший одобрение хозяина, с возможностью всегда уйти, если надоест тому.        —Всё хорошо. Мой телефон остался в раздевалке, поэтому я бы всё равно не услышала, — руки мокрые немного холодят, — я сейчас, — и она на секунду скрывается за дверью, срывая полотенце с сушилки и наспех вытирая покрасневшие руки.              Хуа Чен вальяжно проходит по залу, убрав руки в карманы джинс.        —Как прошли занятия? Ничего больше не беспокоило? — эхом раздаётся голос по залу. Он уверенно шагает, смотря в сотый раз на потолок, пытаясь найти что-то, что на совесть починил. Надавливает ногой на пол, вслушивается в малейший скрип.        —Всё хорошо.Теперь, мне, наоборот, непривычно. А ты? Как сегодня прошёл день?       Хуа Чен улыбается уголками губ, прикрывает глаза, покачивается на месте под звуки ленивого джаза. Делает вид, что рассматривает паркет и за волосами не видно лица.        —Я близок к финалу, ещё несколько дней и можно сдавать работу.        —На самом деле, я рада, что ремонт не повлиял на твоё участие.        —Пустяки, — привычно отвечает Хуа Чен, пожимая плечами. Он как-то мнётся на месте, поправляет косу на плече– забыл распустить– и подходит плавно к Се Лянь, что стоит у стены, облокотившись.              Ей неловко отчего-то, она отводит взгляд бегло, вжимаясь в стену сильнее. Внезапное молчание требует, чтобы его чем-то заполнили, и девушка думает предложить кофе или чай, хотя уже достаточно поздно.        —Тебе нравится джаз?              Неожиданно однако звучит на выдохе и кратко. Се Лянь даже не осознает поначалу, послышалось ли ей? И заметив вопрос на лице, Хуа Чен добавляет:        —Сколько замечаю, когда ты одна, на пластинке всегда играет джаз. Тебе нравится?              Ни к чему не обязывающий вопрос, и он не создаёт ощущение как-будто задавался с какой-то целью.        —Да, — кивает Се Лянь, — он ненавязчивый. — как будто можно было придумать другой ответ. Поинтересней. Ненавязчивый.        —Сань Лан, как думаешь, студия продержится ещё хотя бы год? —спрашивает больше не для себя, а для разбавления всей этой странной атмосферы, что неуютно зашла в зал, села на скамейку и чего-то ждёт. Подталкивает к чему-то, неизбежному, что однажды должно наступить.       Кайрос наступит или уже наступил.        —Если не рассматривать внешние факторы, то да, не вижу проблем, — лениво медленно отвечает мужчина, покачиваясь, — почему ты спрашиваешь? Есть ещё какие-то проблемы?              Се Лянь отталкивается от стены, своей временной опоры. Проходит немного по залу, минуя плавно Хуа Чена, оставляя в пространстве движение воздуха со вкусом сладкого персика.       Она вытягивает руки, смыкая в замок, расправляя плечи.        —Нет. Я прекрасно понимаю, что здание старое, и как его не ремонтируй, приходит момент, когда нужно закрыть. Сейчас последний год я доучиваю Лан Цяньцю, чтобы он благополучно поступил. Но если встанет вопрос о закрытии студии… То нужно новое здание и тогда потребуется время, поэтому я хочу знать сколько ещё я могу здесь преподавать.              Хуа Чен молчит, глубоко-задумчиво дырявя пол, когда наконец-то решается спросить:        —Ты хотела бы остаться здесь? В Харбине.       Се Лянь думает немного над ответом, который не меняется со временем и с количеством спрашиваний.        —Да. Здесь мне нравится, — отвечает она, и, пожалуй, уверена в этом.              Она может быть не уверена в том, что будет дальше, неуверенна во встрече со своими старыми друзьями, что приезжают в конце недели, неуверенна в завтрашней погоде и… в догадках об отношениях Хуа Чена, но Се Лянь точно знает, что ей нравится здесь, в Харбине. Где размеренная жизнь, тихие туманы, старинные магазины и архитектура не напоминает ничто другое. Где солнце освещает ярким рассветом и закатом снег, заставляя тот гореть. Где её прошлое не догоняет и не напоминает, где она живёт жизнь с чистого листа. Город, где родился балет идеален, чтобы в нём закончила свой танец балерина. По крайней мере сейчас, она хочет быть здесь.        —Не переживай за здание. Ещё пять лет точно.              И Хуа Чен принимает это. С тоской и смиренностью. Ни на что не рассчитывая, но пытаясь. Он приложит усилия и связи, чтобы это здание никто не посмел тронуть и сам за него поручится, если нужно. И, если нужно, сам будет его палачом, чтобы воздвигнуть на его месте грандиознее и масштабнее только для неё.        —А если нужно подобрать и обустроить новое, то обращайся ко мне.              Се Лянь улыбается ласково, с тёплой благодарностью.        —Конечно. Теперь только тебе я это доверю.        —Цзецзе, я даю гарантию на всё. Можем проверить хоть сейчас, — хмыкает он самоуверенно и медленно подходит так близко. Становится напротив, склоняя голову на бок чуть-чуть. Красная серьга крутится немного, пошатываясь. На щеках Хуа Чена играют желваки, но улыбка не сходит с лица, только блики почему-то дрожат в глазах. Он протягивает руку в жесте и прежде чем Се Лянь сможет задать вопрос, произносит быстро, как вздох.        —Ты потанцуешь со мной?              Се Лянь смотрит на протягиваемую ладонь. На ней линии, которые что-то должны значит, глубоко засели в коже, въелись как нити, образуя узор, как на замëрзшем окне. Слова не становятся логическими и нет понимания, как они пришли к тому, что сейчас. Думать-думать-додумывать, вот, чем Се Лянь занимается последнее время.        —Помнишь, ты обещала отблагодарить меня? — наконец-то какие-то уточнения, зажигают лампочку в голове.        —Да, но…я не очень понимаю, — Се Лянь немного хмурится, оставляя свои руки неподвижными. Серьёзна и собрана внутри, но пытается сделать беззаботный вид, — прости, Сань Лан, к вечеру уже голова не думает.              Хуа Чен хмыкает тихо, убирая руки за спину. Горечь чувствуется в этом, съедаемая волнением.        — Ничего. Как раз проверим паркет и…я говорил как-то, что хочу станцевать в паре?              Она немного запоздало кивает, припоминая слабо. Лёгкие полные воздухом выдыхают лишь одни слова:        —Се Лянь, станцуй со мной па-де-де.              И ток проходит через темечко к пяткам, вибрирует на пальцах. Онемение приходит и к губам, не позволяет ответить. Слышать своё имя, кажется чем-то непривычным. Слышать своё имя так, кажется до слëз, непривычным. Будто этим, она обретает свою потерянную форму в руках, устах Хуа Чена. Обретает себя, не иллюзорно, а вполне реальную, затерявшуюся в тумане у Лебединого озера. —Пожалуйста, — звучит мягко, погодя, умоляюще прося. Будто это их последняя-последняя встреча, и они никогда-никогда не увидятся снова.       Последнее желание приговорённого к смерти– закон.              И у Сень Лянь сердце колит от горести, что когда-нибудь это «последняя-никогда» наступят и…всё. Будет «всё».       И может она понимает и знает, что это всё неправильно, но лишь кладёт свою ладонь в руку Хуа Чена, когда он снова без слов её протягивает.        —Можно только не балет. А просто, вот так.              Ставит он условия, и «вот так» — это близко, когда ладонь обхватывают эти красивые пальцы, когда его рука опускается чуть ниже лопаток. Когда рука Се Лянь помещается на твёрдую линию плеча, а голова может с лёгкостью лечь на тихо вздымающуюся грудь. Каждый раз осознавать, что Хуа Чен так высок–кажется сокрушительным. Словно античная скульптура монументальных размеров из чистого гладкого мрамора.       Аромат чего-то цитрусового, ментола и лёгкая горечь табака заполняют голову и дыхательные пути. Фраза «дышать тобой» из романов теперь не кажется слащаво-наивной. Интересно, чувствует ли он тоже что-то?              Их медленные движения, покачивание в такт музыки–танцем трудно назвать. Но это так умиротворяет. Как в колыбели, туда-сюда-туда-сюда. Без основы начала и конца, медленно двигаясь по уже новому паркету. И в этом не было ничего особенного, а с другой стороны, Хуа Чену казалось, что он бы вечность так дрейфовал на волнах. С ней. Чьë имя впервые произнёс для неё самой. Вот бы так остаться, замереть, стать фигурками, слитыми из золота в драгоценной музыкальной шкатулке. Остановить момент и жить в нём или иметь возможность надеяться на продолжение.        —Я знаю в Пекине одно хорошее заведение, где играют джаз, — прерывает он первым, говоря тихо около уха. Щеку ласкают волосы, и он бы хотел в них зарыться, вдохнуть и выдохнуть целиком аромат, — мы могли бы туда пойти вечером.        — На вечер джаза? — отзывается Се Лянь слабо. Его грудь вибрирует от её голоса.        — А потом прогуляться вечером, там очень красиво, — как будто Се Лянь не могла об этом знать, но иллюзорно строить мечты Хуа Чен не перестанет. Пока вслух ему это разрешено, — а потом мы бы пошли в одно место. Там очень вкусные десерты. Могу обещать, тебе там понравится.       

Хочу отвести тебя в самые милые кафе, хочу быть с тобой на свидании, хочу держаться с тобой за руки, хочу близко близко с тобой сидеть и говорить с тобой шёпотом. Хочу обнять тебя, хочу уткнуться в твои волосы. Хочу называть тебя ласково. Хочу, желаю и мечтаю.

             Се Лянь теряется в этом. Теряется в чувствах, в движениях, в запахах. Она не понимает, правильно ли она вообще поступает. Здесь, танцуя с ним, слушая эти разговоры, которые могут быть лишь воздушными замками. В пору было бы сейчас отпрянуть, сказать «нет» или спросить, не будет ли его «золотая ветвь» против такой «дружбы».       Се Лянь иногда думает, что лучше бы вообще не услышала тогда в раздевалке об этой «ветви». Но, как странно, она не ощущает мерзкого чувства отторжения, как бывает, когда пришьют не твою конечность к тебе. Се Лянь поглощает предчувствие любви. Это было неизбежно с самого начала, и она жалеет, что не осознала сразу. С самого начала не влюбиться в Хуа Чена было невозможно, неизбежно. Заведомо проиграла, не садясь играть.       И это станет не па-де-де, а макáбром в конце.        —Наверное, это будет ещё не скоро, — задумчиво говорит Се Лянь.        —Не страшно. Я подожду.              «Я буду ждать» — звучит, как заведомо прощание. Расставание неизбежное всё ближе и от того всё тяжелее.              Пластинка уже закончилась, остановилась, слышаться помехи несильные. Нужно её убрать, иначе может испортиться. Нужно успеть на последний автобус. А на улице идёт снег. А Се Лянь снова не взяла с собой ни зонт, ни шаль оренбургскую. Нужно ещё столько всего сделать.       Она поднимает голову с груди– не поняла, когда приложилась к ней и так удобно, тепло. Хуа Чен прикрыл свой глаз и тот блестит в огне тёплых ламп такими чувствами, что Се Лянь и не снилось. Как тягучая лава, поглощают вокруг. Она же не одна это чувствует? Ей же не кажется? От неё ждут. Ей решать, что дальше. Она вправе делать всё, что угодно и за ней последуют. Хоть на вершины гор, где распускаются эдельвейсы или на ледяное дно.              И Се Лянь тянется в безмолвном касании. Касается губами Хуа Чена, как бабочка крыльями, оставляя лишь эфирное ощущение сладкой пыльцы. И прежде чем ощущение уйдёт, в неё впиваются мягко, вдыхая вовнутрь этот горьковато-сладкий аромат.       Так неуклюже, почти дрожа, коснувшись всего-то своими губами его. В самом отчаянном жесте, на который была способна. Ей отвечают на него. И теперь безвозвратно хочется, обнять, взяться за руки, и не отпускать. Как понравившаяся, полюбившаяся игрушка за день, одолженная у другого ребёнка в песочнице, но день проходит и игрушку нужно вернуть. Но Хуа Чен не игрушка, его нельзя обменять и уж тем более «купить такую же». Таких просто больше нет, или Се Лянь уже никогда не встретит, от того настолько больно осознавать, что он принадлежит другой. Какой-то другой девушке, в Пекине. Больнее осознавать, что Хуа Чен не отталкивает её, не отстраняет, извиняясь и лепеча что-то типа: «мы не должны были, это ошибка, прости, всё не так». От того чувство неправильности притупляется, растворяется как таблетка-щипучка.              Наоборот. Хуа Чен прижимается плотнее, отвечает на поцелуй сладко и томно, медленно. Касается щеки немного шершавой, но такой теплой ладонью, длинными пальцами в волосы зарывается прижимая ещё ближе. И продолжает вести, даже когда Се Лянь не способна на что-то большее и почти задыхается от всего.       Она открывает глаза, встречаясь с плывущим взглядом и румянцем на щеках. Таким живым, смущëнным и жаждущим ласки, дарующим её. И как в такого не влюбиться? И как такого отпустить к кому-то другому. Пусть и измена на лицо. Се Лянь дура. Она знает это и понимает. Но готова побыть ей ещё немного, чтобы хоть чуть-чуть получить эту дозу упоительного наслаждения. Она учится дышать заново, когда её поддерживают руки, и голова идёт кругом. Тело напротив тяжело, загнанно дышит, смотрит так.       Удивительно. Се Лянь заметила, что ни разу не выбирали её, когда она хотела. Когда её кто-то выбирал? Поэтому она сама себя выбирает сейчас. Поэтому наслаждается этими губами, вниманием, прикосновениями. Эгоистично отбирает его внимание от той «ветви». И подаётся снова вперёд, позволяя себе вольность, дотронуться до растрепавшейся косы, до линии подбородка, провести невесомо, словив дрожащий вздох и быть оплетëнной этими красивыми руками.              Се Лянь апатично не думала о «ветви». Ей апатично было не стыдно, но могло быть. Хуа Чену она позволила бы всё, потому что чувствовала, он не причинит ей боли и не соврëт. Это чувство не любовь. А желание заполнить своё тело чем-нибудь таким, после которого ты не ощущал бы себя одним. Се Лянь целовала Хуа Чена со старательным безразличием к их будущему, которого нет. Хуа Чен целовал Се Лянь любовно надеясь на будущее. В этом вся разница.