Оскуляция

      Позвонки колются, а внутри всё сворачивается от понимания, что должно быть дальше. Что-то должно быть дальше. Черты нет. Притворяться, что ничего не произошло, нужно по обоюдному согласию.       Или самое время спросить:       

А у тебя разве нет девушки?

      Это глупо.       

С чего я взяла?

Ну я подслушала.

             Как карикатура из журнала.              Подслушала, знала и всё равно поцеловала.       Знала, что он чей-то и всё равно посягнула.       Понятно теперь, какой ты человек Се Лянь.              А Хуа Чен не выглядит особо раскаявшимся, озадаченным и не говорит что-то типа:       

Мы не должны.

Мне жаль.

Так не должно было быть.

Это неправильно.

      

      Вместо этого он плавно отстраняется. Взгляд плывёт, смотрит горячо, облизывает губы. Смакует. И хочет взять на себя роль того, кто должен начать:        — Се Лянь, я…        —Проголодалась!              Се Лянь прерывает резко. Краска на лице жжётся, как будто она целый день ходила под раскалённым солнцем и обгорела. Или Хуа Чен– это яркая звезда Солнце, к которому, если приблизишься, то сгоришь заведомо. И от Хуа Чена не хочется сейчас что-то слышать по поводу их… её поступка. Она же первая начала, первая полезла. А он… поддержал. Она сейчас не хочет об этом ни говорить, как не странно–ни слышать. Она хочет быть готовой на своё глупое: «прости, что так получилось»; «извини, я не должна была»; «мне стыдно перед тобой»        (Хотя она не чувствует ни грамма раскаяния или пристыженности)              услышать привычное: «пустяки»              И вот тогда сожаление нахлынет, как волна, пока сдерживаемая плотиной из собственного достоинства и глупости.       И Се Лянь ради отвлечения, говорит быстро:        —Очень хочу есть!              Отворачивается, изворачивается от объятий. Делает вид, что это «пустяки», что ничего не произошло или, что пока не настроена об этом говорить или объясняться. Чем делает немного больно ему.              Хуа Чен удивлённо смотрит, хлопает глазом. Его руки так и остаются замершими в воздухе, покалывающими от недавних объятий. Он смотрит на быстрые движения Се Лянь и слышит не связанные между собой слова.        —Я так проголодалась. Нужно покормить Жое. Она же совсем там одна. Нужно пойти купить ей что-нибудь. Надеюсь, декабрист цел. Завтра так рано вставать, я пойду… эм на остановку. Домой.              При этом ходя из раздевалки, в уборную, моя руки зачем-то, убирая граммофон, моя снова руки, вытирая.       Боже, как стыдно и нелепо. Как хорошо, что зеркала нет, и она не видит своего пунцового лица, лишь ощущает его жар, прикладывая холодные от воды ладони к щекам.       Хуа Чен вдруг смеётся тихо, подавлено. Горько. Улыбается. Около глаз то ли тень так залегает, то ли морщинки от усталости. Взъерошивая волосы, зачëсывает чёлку непослушную назад рукой и всё равно некоторые пряди падают на лоб. Внутри Се Лянь всё ещё больше скукоживается. Она стоит у двери и не знает, что делать.        —Хорошо. Уже так поздно, и автобусы не ходят, — он подходит к ней, его глаз блестит от ламп, щурится, — я подвезу тебя.        —Не стоит, я вызову такси, — говорит быстро она, щупая карманы в юбке, в поиске телефона. Только карманов в юбке нет, и телефон в раздевалке лежит.        —Можно заехать поужинать. Я бы и сам не отказался от чего-то.              И Се Лянь кажется сейчас совсем провалится под землю.       

***

             Все кафе и ресторанчики закрыты. Стрелка часов неминуемо движется к двенадцати. А они сидят в кафетерии на автозаправке– единственное место, где работают круглосуточно.       Бургер, картошка и кофе с молоком, не самый полезный ужин, и Хуа Чен чувствует иронию в этом. Между ними стол и крафтовые упаковки, как снова дистанция или отрешение от того, что произошло. Но молчание настолько густое и плотное, что его разбавить, кажется, потребуется тысячи децибел, чтобы услышали. Тем более, что они практически здесь одни, не считай таксистов и водителей рейсовых автобусов, заходящих, выходящих посетителей и грузных женщин за кассой, что переглядываются между собой и держат радары востро, чтобы услышать что-то интересное для обсуждений. Не самое милое место для объяснений.              Се Лянь не помнит, когда последний раз ела фастфуд. От него желудок тяжелеет и клонит в сон, даже кофе не бодрит.               Дорога обратно проходит неправильно в тишине, под звуки помех радио. Когда они заезжают во двор, Хуа Чен заглушает мотор, и тишина подводит к краю. Что-то должно произойти безвозвратно. И у них было время это обдумать и разобраться про себя. Се Лянь только хочет начать, набирает больше воздуха, но Хуа Чен снова опережает:        —Я хочу поговорить с тобой, — нет уточнения о чëм конкретно, но и не нужно. Они взрослые люди и понимают. Только эти взрослые люди ведут себя, как подростки, которые ведут себя как взрослые люди.        —Да, — отвечает лишь Се Лянь, поворачиваясь к нему, — нам нужно поговорить… Но сперва, я бы хотела извиниться перед тобой, если мой поступок тебя, — она подбирает слова, — огорчил или ввёл в заблуждение или…        —Нет, — обрывает он резко, поворачиваясь корпусом в её сторону, что ремень безопасности впивается в грудь, отчего Се Лянь инстинктивно вжимается в сиденье от неожиданности, — прости, я не хотел…              Хуа Чен отстраняется немного растерянно и продолжает, стараясь держаться, пока в нём крутится куча вопросов, и он не знает как их задать. Внешняя оболочка спокойствия даёт трещину, как в плотине.        —Почему ты просишь у меня прощение? —больше риторический вопрос, — если только это произошло не по нашему желанию.              Губы Се Лянь сжимаются в линию, она отводит взгляд, видя как падающие снежинки тают на стекле.        —Только инициатором была я. И этого разговора можно было избежать.        —И я благодарен тебе.              Девушка переводит снова взгляд на него. В поисках уточнения.        —Я бы не осмелился.              Ах, вот оно что. То есть в их тандеме Се Лянь самая храбрая, отважная на первый шаг, а Хуа Чен «не осмелился бы». Почему-то это задевает. Но невысказанным остаётся то, что Хуа Чен не осмелился бы лезть первым без точного подтверждения взаимности чувств и согласия, только знает и понимает это здесь только он.              Се Лянь ничего не отвечает, пережëвывая в себе странные чувства. Получается, это всё её вина, а у Хуа Чена, может и были мысли о подобном, только вот он бы не стал заходить так далеко в своих намëках и ухаживаниях.        —Понятно, — и её сухой ответ колит грудь, — у нас всегда есть вариант оставить всё как есть, забыть или притвориться, что ничего не было.              И это не то, что хотел Хуа Чен. Он пытается поймать её взгляд, посмотреть на неё. Но фигура напротив не шелохнется и не повернётся к нему. А дотронуться кажется сложно, пусть недавно они целовались и прижимались друг к другу в таком упоении.        — Ты жалеешь о том, что произошло? —запинаясь спрашивает он, и как будто не желая слышать ответ, сыплет другими вопросами, — а если мне не нравится ни один из вариантов? Если, я не хочу делать вид, что ничего не было?              И на это девушка молчит.        —Я могу осмелиться сказать, что симпатизирую тебе, — говорит Хуа Чен осторожно и тише интонацией, в которой есть утверждение и вопрос. О, и это уже храбрость, что он может предположить такое, —ведь если оно было не так, для чего тогда был поцелуй?              И это попадает прямо в темечко, загоняет в угол, и заставляет щеки снова покрыться румянцем, как не кстати. Хуа Чен более чем симпатизировал Се Лянь, более чем… Но признать это вслух.       Оставшаяся гордость Се Лянь не позволит. Уже просто потому, что не хочет слышать отказ. Тем более, факт отношений невозможен из-за третьей лишней. И эта третья лишняя как раз Се Лянь.       А сейчас вопрос: есть ли у тебя девушка? А уж тем более утверждение: у тебя есть девушка — совсем забьёт в Се Лянь гвозди. Сама себя загнала в угол.        —Возможно. Да. Симпатизируешь. Это произошло, потому что оба друг другу симпатизируем, — говорит Се Лянь, и признанием это не звучит, скорее режет, смотря на Хуа Чена, — тогда, нужны ли нам эти отношения?              Она ставит вопрос, который мучает её давно. Нужно ли им это? Нужно ли ей это? Хочет она?       В салоне из-за работающей печи становится жарко и душно. Ей тяжело от этого всего. Она тыльной стороной ладони убирает выпавшие пряди на лоб и кажется от нервов её мутит.       На двери она нащупывает кнопку, чтобы открыть. — Если всё взаимно между нами, то может, мы попробуем? — тихо предлагает Хуа Чен, и его голос почти дрожит от чувств. Он не подросток, что признается в любви, он мужчина, но всё же. До сих пор это кажется таким поверхностным и таким неправдоподобным. Ведь в нём гораздо больше для большего, чем для какого-то непонятного «попробуем», уже давно её имя на его руке, вместе с венами переплелось, въелось в кожу и пульсирует, — я знаю это всё странно, но мне нужно тебе сказать…        —Прости, мне очень душно и мне пора домой.              Се Лянь обрывает на полуслове, вдыхая морозный воздух, который уносит немного помутнение в теле. Впускает в салон прохладу, и глоток свежего воздуха делает легче. Хочется даже снять пальто и упасть в снег, искупаться в нём. Всё тело горит и шатает, как бывает после посиделок с Цинсюанем под вино. Только там приятная открытая встреча и разговоры по душам. А здесь… Се Лянь чувствует себя настолько мерзко и гадко, как не чувствовала себя ещё с Хуа Ченом ни разу. Это чувство спорит с ощущением неправильности. Она не хочет это всё ощущаеть рядом с ним.        — Се Лянь, подожди, — около неё сразу появляется Хуа Чен, касается локтя, поворачивает к себе, держит цепко, но бережно, находится близко. Слышать своё имя от него уже который раз за вечер непривычно, и это прибивает к земле, — Я хочу, — говорит он на выдохе и тёплый пар растворяется а воздухе. На его волосах тают снежинки, а взгляд такой отчаянный и потерянный— я хочу с тобой отношений. Но это не будет иметь значения, если ты против, — говорит он на выдохе, находя холодные пальцы рук, заключая в свои ладони, —поэтому ответь мне честно сейчас.              Се Лянь прикусывает язык в сомнении. Хуа Чен перед ней ждёт ответа, готов принять любой, готов на любой сценарий. Потому что в вариантах ответа нет графы «забыть и отпустить», её может добавить лишь Се Лянь, дописать от руки и поставить там же галочку и это равносильно смертельному приговору, который Хуа Чен выполнит над собой, и то не до конца. Отпустить— есть варианты как физически отстраниться, но забыть—он не сможет. Даже при деменции он забудет своё имя, место жительства, но будет помнить одно имя и звать только её.              Се Лянь Се Лянь Се Лянь              Се Лянь почти тридцать и за эти года не было какого-либо опыта в отношениях. Были попытки познакомиться с ней, которые ни к чему не приводили, не было свиданий, первый поцелуй случился час назад. Даже неудачная была попытка суицида, что уж говорить. Не в случае Се Лянь рассчитывать на что-то удачное. Уже удача дала осечку— Се Лянь влюбилась в мужчину, который занят, и её, как ни странно, это не смущало. Поэтому приходит лишь одно. Безопасное и как-будто бы нейтральное для обеих сторон.        — Мы можем быть в свободных отношениях.              И это ставит в ступор Хуа Чена, который замерев, непрерывно смотрит на девушку, пытаясь понять смысл слов.        — Свободные отношения? — уточняет он, выделяя каждое слово. Момент он удерживает, а потом спрашивает, — что ты имеешь ввиду под свободными отношениями?       Се Лянь раздумывает несколько секунд, вспоминая как ни странно старого друга. Чьи отношения вряд ли можно ставить в пример. Но сейчас это кажется спасательным кругом.        — Мы ничего не должны друг другу и не обязаны. Просто, так? Вместе, потому что нам приятно быть вместе, но мы не обременяем дуг друга ожиданиями и обещаниями. Разве не удобно?              Хуа Чен смотрит с вопросом, обдумывая каждое слово, его губы сжимаются в тонкую полоску.       

«Чтобы не ожидать чего-то друг от друга.

Чтобы мне было легче тебя отпустить с перспективой больше никогда не увидеть. »

       — Сань Лан, у нас с тобой разные жизни, — начинает объяснять Се Лянь, видя крайнее замешательство и сомнение в глазах, — и, в конце концов, мы живём далеко друг от друга.              Хуа Чен хочет что-то сказать, но девушка его перебивает:        — Постой, — прикладывая пальцы к его губам, — в один день фестиваль закончится, и ты вернёшься в Пекин. Любому торжеству приходит конец. Поэтому давай оставим…так. Пока что.              Он опускает глаза, дотрагивается до ладони, что на его губах, приближает ближе в поцелуе.              Горько и тоскливо. Но всё же.               Если Се Лянь так думает, значит он давал тому повод, значит она сомневается в нём, а может… это потому что у неё всё-таки есть некто ещё? А может, он ей не настолько нравится… И она это предлагает только из жалости? Чтобы его не обидеть… тогда…как же тогда тот поцелуй?              Мысли путаются в догадках и предположениях подобно мировому заговору. Хуа Чен готов цепляться за любую возможность.       Не навязываться, не обременять. Се Лянь словно бабочка, которая опустилась на его ладонь. Чуть пошевелишься, попробуешь сжать– она улетит. Остаётся стоять неподвижно и почти не дышать. Если ей так удобно– то пусть. Хуа Чен готов цепляться за любую возможность.              Его губы сжимаются сильнее, кулаки скрипят. Скажи ей сейчас, скажи, ну же. Хе Сюань не раз спрашивал, когда он расскажет, и каждый раз Хуа Чен отмахивался от него. И сколько раз были возможности, но сколько раз эти возможности были не в том месте, не в то время. Сейчас можно было, а с другой стороны, что сказать?       

«Знаешь, я на самом деле хочу настоящих отношений, потому что люблю тебя с детства. Помнишь того бедного мальчика, так вот– это я. Поэтому я хочу чтобы у нас было всё серьёзно, насколько это может быть. »

             Хуа Чен отдергивает себя: спроси–спроси–скажи–скажи.       Но каждый раз откладывает это. Всё больше и больше он склоняется к тому, что не хочет об этом рассказывать вообще. Поведать историю о том, каким он был нищим, побитым и ничтожным. Показаться в её глазах слабым с кучей проблем. Но обманывать не хочет ещё больше. И пока он разрывается между этими двумя огнями, время убегает сквозь пальцы.              Он скажет ей, что любит, покажет и посвятит скульптуру ей. И там, вечером, при свете огней на Острове Солнца признается во всём, вверяя свои чувства в эти руки. Он готов получить любой ответ. Но он знает наверняка, что каким бы ни был исход, он его примет. Готовый провалится под лёд ледяной Сунгари или вознестись к склонам где цветут эдельвейсы.        — Я согласен на всё, что ты мне предложишь, — повторяет он в который раз.              На губах расцветает поцелуй, в который Хуа Чен вкладывает свои надежды, нежно касаясь пальцами щёк. Се Лянь чувствует успокаивающую прохладу, как будто земля под ногами уходит, и она окунается в нечто новое. Главное не провалиться туда окончательно, чтобы была возможность выплыть на поверхность, а не потонуть.              Чтож, Ши Цинсюаню будет что рассказать.