Глава 20

      Киру доставили в Третий, а затем окунули в жгучую боль. Чтобы прочувствовала каждой клеточкой пресловутую Изоляцию. Она пыталась позвать на помощь сквозь непрекращающуюся истерику, которая вылилась в картинки собственного утопления. Они не переставали мелькать перед глазами, транслируя, как девушка уходит с машиной на дно озера, а на грудь давит ремень безопасности.       Она не была пристегнута. Не была.       — Успокоилась? — внезапно заорал на ухо мужчина, вытащив девушку из воды.       Крик застрял в горле вместе с бульканьем. Ноздри обожгло от потока ледяного воздуха. Мокрые ботинки скользнули по кафелю. Кире не дали упасть, прижимая сильнее к мужской груди. Она резко разлепила веки, и стенка напротив проступила расплывчатым силуэтом. Все это время это была вода. Ее приводили в чувства, вжимая лицом в мутную жидкость бочки.       — Успокоилась, я тебя спрашиваю?!       Стекающие градом слезы делали влажным и до того мокрое лицо. Кира схватилась за мозолистые руки, оттягивая их от своих волос. Вокруг слишком тускло, чтобы хоть что-то рассмотреть. Это подвал или тюрьма. Сюда ее привели двое, стянув пыльный мешок с головы. Они кричали, приказывали заткнуться, иногда что-то рассказать и, когда не получали ответа, били по ногам палкой.       — Говори! — прорычал на ухо он.       Кира ничего не знала. Она ничего не делала. И повторила это раза три, за что получила удар по пояснице твердым предметом. Ее тело чувствовалось, как боксерская груша, которую бросили на пол и решили избить, пока не вытряхнут весь песок. В ее случае — труху вместо косточек. От мышечного перенапряжения они должны скоро треснуть.       — Да! Я успокоилась! — в панике закричала Кира, чувствуя, что еще немного, и ее связки разорвуться, наполнив глотку кровью. — Правда!       — Заткнись, — приказал он и вновь опустил лицом в воду.       Очередное погружение продлилось около двух минут. Кира не считала, полагаясь на интуицию. Реакцию тела на боль и знакомые судороги, которые прокатывались волной от кончиков пальцев до пульсирующих висков. Она узнавала этот ритм, как старую, ненавистную мелодию. В ней послышался прокуренный голос, когда из ушей вытекала вода. Мужчина продолжал кричать без остановки.       — Говори!       Как и не переставал дергать за волосы, толкать к стене локтем и заставлять смотреть на остальных. Их было четверо. Кира едва могла различить цвет их одежды, не говоря уже о лицах, но их сальные взгляды чувствовались на щеке — той, где на ране не успевала вырасти корочка.       Они наблюдали за ней — двое ростом поменьше того, что стоял с сигаретой в губах и смотрел на секундомер, приказывая напарнику действовать более жестче. Он слушался. Топил ее ровно до той злополучной секунды, чтобы не дать тьме откусить от нее кусок, а следом возвращал в затхлую комнатку резким рывком. Этот мужчина вел себя странно. Как будто сдавал экзамен.       — Ты должна слушаться! Поняла?       Кира слушалась. Слушалась. Но удар гаечным ключом по лопатке все равно обрушился дважды. После чего ее швырнули на пол, и руки буквально исчезли в кровавой луже. Крови было так много, что, казалось, она действительно очутилась на скотобойне. С людьми, о которых трепался Мирон, манерно поправляя сшитый на заказ пиджачок. Он-то ни разу не попадал в передряги и уж тем более в места, где алые линии мешались с водой, образуя гранатовую дорожку.       — Будешь сопротивляться?       Кира отрицательно замотала головой. Ей хотелось думать, что это какой-то особый вид испытания или стресс-тест на выносливость. Когда в лицо впрыскивали ругательства и слюну командира, толкали, били кулаками и холодной водой заливали глаза, только чтобы проверить, сколько она продержится, когда подачу боли увеличат. Эта явно была не на той отметке, чтобы носовую кость разжижало и череп пошел трещинами.       — Я не буду, — заплакала Кира, глотая металлическую слюну. — П-пожалуйста, я…       — Неправильный ответ!       — Нет, п-пожалуйста! — закричала она громче, когда ее схватили за ноги и потащили ко второй бочке. Она схватилась руками за деревянную лавочку, загоняя занозы себе под кожу. — Н-не надо!       Эти люди не слушали. Они в основном кричали, глумились, разбрасывались пошлыми шутками и сажали ее к себе на колени, а затем снова кидали на пол. Кира даже не успевала выпалить то, что проносилось в ее голове. Дай ей возможность, она бы рассказала все. Куку стоило ее избить. Тогда бы все вспомнилось.       — Тащи сучку в тот угол, — приказал басистый голос, напитанный грязным дымом дешевой сигары. — Поднимай ее!       — Только не в бочку! П-пожалуйста, только не снова! — взвизгнула Кира, выворачиваясь из кольца мужских рук.       — Закрой рот!       Кира слышала об этом от остальных, смутно представляя себе, как это было. Ей приходила в голову допросная, мужчина с пистолетом, который будет угрожать выстрелить ей в висок. Этим было все равно. Они просто получали удовольствие от ударов. Свежая кровь намного интереснее той, что пылилась в камерах изоляции. Их реакции одни и те же. Неинтересные. Теперь она поняла это, находясь здесь. Им нравилось истязать.       Сколько это длилось? Сутки? Больше? Боль стерла всякое понимание времени. В камере было слишком темно, чтобы различить хоть что-то, кроме тьмы. Кира научилась считать сутки по тарелкам. Утром — каша с нитями мяса, в обед — мутная вода, выдаваемая за суп, в который плевали. Плевали в каждую тарелку, но в супе белый пенистый сгусток был более заметным.       Кира помнила, как протолкнула в рот ложку консервов. Ее вырвало на настил в углу — водой, кровью, желудочным соком и еще чем-то темным. И тогда закралась мысль: осталось совсем недолго. Она не помнила, когда именно осознала, что скоро умрет. И неясно, из каких запасов тело выкачивало соленую жидкость, но слез было больше, чем жидкостей в той луже. Когда на улице шел дождь, крыша протекала.       Сейчас Кира ощущала себя так, будто ее тело размяли скалкой. Или придавили подошвой, как жука. Сплющили, забив в трещины на асфальте — просто потому что он отличался окрасом от остальных. Так было со всеми, кто был не «свой». И сколько бы она ни просила прощения, ее никто не собирался прощать. Никто.

***

      Холод упорно терзал кожу под влажной одеждой, обещая оставить на спине акватиновые следы обморожений. Кира думала, что именно так они должны выглядеть. Она смотрела на посиневшие пальцы, которые покалывали от разницы температур, и не понимала, куда делись пятна. Ночью ей приснилось, что тело покрылось волдырями.       Под утро не обнаружилось ни одного вздутия. Она разрыдалась. Плач длился до тех пор, пока ее не вывели из одиночки и не бросили в общую комнату, где на проводе скучающе качалась лампа.       Это место смахивало на инкубатор. Здесь царила мертвецкая тишина. Ее изредка нарушали хрипы и цокот зубов. Та бочка лишала человека способности говорить. Может, всему виной ледяная вода, которая повторяла линию позвонка. Делала кожу люфовой. Кира думала: не так ли у остальных? Она покосилась на группу девушек, которые сжались в уголке в попытке согреться. Должно быть, они скрывали гангрену похуже той, что росла у нее под эпидермой, поэтому выглядели так забито.       За последние несколько дней Кира впервые оказалась в этой комнате. Крошечная, три на три, кажется. Здесь было около шести девушек. Все измученные, ссутуленные и с впалыми лицами. Надсмотрщики называли их крысятами. Они давали клички всем, кто напоминал загнанное животное. Кира боялась подходить к той группе. Она все еще не была настолько ослаблена, чтобы от безысходности влиться в стаю. Наверное, ей хватит сил максимум на неделю, прежде чем она сдастся и позволит себя затоптать.       Кира приложила висок к каменной стенке, от которой пахло плесенью. Сил на сон у нее почти не осталось. Стоило сердцу ударить по ребрам, как девушка просыпалась посреди ночи и наматывала круги до тех пор, пока тело не падало от изнеможения. Внезапный прилив энергии ее пугал. В нем чувствовалась мертвечина. И будь здесь окна, птицы без конца били бы клювами в стекло, предвещая смерть. И она теперь угадывалась в характерном хрусте косточек той, что с трудом шевелила пальцами рук.       — С возвращением, — послышался голос за дверью, прежде чем та открылась, и в комнату вбросили тело. Киру бросили так же каких-то три часа назад. — Всем тихо! — заорал он и ударил светом фонарика по глазам.       Никто не подскочил к телу. Судя по всему, все знали, к чему это приведет, поэтому отводили глаза и делали вид, что ничего не замечают. Это было оно — выработанное Изоляцией правило: «Не оказывай сопротивление. Будь как все. Молчи с остальными, и тебя не тронут». Кире самой стало тошно от себя, потому что она ринулась к девушке, только когда исчез надсмотрщик.       Кислый комок подступил к горлу — ее пальцы коснулись костлявых плеч, и по коже пробежали мурашки от ужаса. Кира сама не поняла, откуда в ней появился инстинкт, способность передвигаться на ватных ногах, чтобы помочь измученной девушке подняться.       Ее разодранная одежда впитала в себя разводы крови, сложив их в узор из пятен грязи. Волосы превратились в сосульки, ниспадая по лицу, которое… раньше подчеркивал макияж.       — Т-тиша? — запнулась Кира и подавилась слюной. — Э-это ты?       Открытые участки кожи девушки покрылись царапинами, будто Тиша стояла у бочки, а один из надсмотрщиков бросил в воду несколько кусочков натрия. Они взорвались и отрикошетили по лицу — тому самому, где больше не просматривались узнаваемые черты, что делали ее той девушкой. Легкой, флиртующей, беззаботной Тишей. Все это стерлось о деревянную дубинку надзирателя в военном кителе. Обычно он бил так, чтобы запомнилось — по косточкам с точностью до миллиметра.       — Твою мать, — через хохот ругнулась Тиша. Она приподнялась и накренилась, чтобы стереть плечом слюну с уголка губ. — Ты все-таки не сбежала.       Кира почувствовала, что ее нижняя губа дрожит. Она осознала, что это происходит с ней на самом деле только сейчас — при встрече с призраком из уничтоженного Перевалочного пункта. В глазах Тиши просматривались кадры падающего потолка и разлетевшегося на кусочки ресепшена, но даже так ее глаза были живыми. Тиша обнажила зубы, улыбаясь не заученной, а живой улыбкой.       Кто бы мог подумать, какой вонючей уродкой может быть эта старуха с косой. И, что та до чертиков боится улыбающихся во весь рот.       — Поможешь мне? Как тебя там...       — Кира, — подсказала она и в следующую секунду затащила девушку в свободный угол.       Они ни о чем не говорили. Нашли общий кирпичик и просто смотрели в стену.       — М-мне так страшно… Мне т-так с-страшно, — донесся откуда-то сдавленный хрип.       Кира отдаленно слышала копошение в противоположном углу. Она не оборачивалась на звуки. Боялась запомнить лица девушек, которые будут наведываться к ней в кошмары. Тиша, наверное, тоже. Но между ними существовало одно связующее звено: похожие синяки и вздохи — почти под копирку — настолько тяжелые, что можно было выявить закономерность. Рассчитать по подъему грудной клетки количество ударов и их силу.       — Почему ты…       Кира приоткрыла рот, зачерпнув затхлого воздуха, и повернулась на девушку, в следующий момент поджав губы. Разговоры в Изоляции требовали шевелить челюстью, открывать рот и растягивать по коже лица царапины. У Тиши в копилке столько же следов от ударов, так что ей будет чем потом расплатиться.       — Я хотела сказать…       — Как попала сюда? — прицокнув, закончила Тиша, по тону которой можно было подумать, она попала на уикенд и планирует вскоре вернуться. — Мирон, конечно же. Уебок, — выплюнула девушка, клацнув челюстью.       Кабинет Мирона не запечатлелся в ее памяти настолько ярко, как связанные пленные, одним из которых стала она. Кира смирилась с мыслью, что к концу июня окажется где-то в Четвертом. Но июнь спокойно разгуливал за решетками Изоляции, а она даже не достигла границы Третьего. Или достигла? Все в голове смешалось настолько сильно, что она не помнит, от кого именно услышала название тюрьмы.       Оставалось только догадываться. По ощущениям машина не ехала слишком долго, чтобы можно было подумать, им удалось преодолеть целый округ. В Третьем строились дороги, а они около семи часов проминали ямы шинами. Черт, с ней ведь был тот парень. Слава.       — Так… Мирон привез тебя сюда? — осторожно выпытывала Кира, изредка косясь на тех девушек в углу, которые стали дрожать сильнее. Это было так дико. Они вели разговор, будто их здесь и не было.       — Нет. Швырнул меня в руки каким-то придуркам за пособничество. Они особо не церемонятся. Но и ручки свои марать не хотят, — усмехнулась Тиша, и Кира скопировала этот жест. — Центр приучил высиживать бархатные подушки для задницы в кабинетах. Так что им только на руку, если Мирон будет свозить со Второго неугодных.       От прошлой Тиши мало что осталось. Наверное, она никогда не была той, кем казалась. Кира всматривалась в ее лицо, испытывая странное чувство. Будто она здесь не первый раз. Во всяком случае, в девушке угадывалась несвойственная остальным легкость, но, с другой стороны, из нее как будто вытряхнули сущность кокетки. Или той никогда не существовало. Обычный фарс.       — Я думала, они враждуют между собой, — протянула Кира, вспоминая, о чем болтала Алиса. — Зачем Мирону отдавать людей в Третий?       — Враг моего врага — мой враг, — пожала плечами Тиша, съехала по стене на пол и перевернулась на бок. — Или они просто придурки, жадные до денег.       Кира почувствовала знакомый прилив злости, питавший ее внутреннюю топку. Вряд ли ненависть смогла бы справиться с очередным «утопление» в подвальчике, где воняло порохом и кровью. При мысли о пережитом она сжала зубы.       — Так ты работала на него? — предположила Кира, смутно представляя себе их союз. Тогда это было больше похоже на «Не трогай мой кусок, и я не позарюсь на твой».       — Точно нет, — хмыкнула Тиша, вложив в этот звук всю решимость, что осталась там, несмотря на побои. — Но в услугах ему не отказывала. Трудно сделать это, когда он хозяин Второго. Ему не понравилось, что я медлила с информацией, — намекнула она, загадочно посмотрев на нее. — Поэтому я здесь. А ты? Лысый хрен все таки отдал тебя или как? Тот, что похож на уголовника, — добавила она.       — Не Давид, — буркнула Кира и опустила глаза на лужу. Она чувствовала себя постоянно тонущей в ней. Куртка, что липла к телу, став почти кожей, так и не высохла. — Я даже не знаю, где он.       — Святик? — удивилась Тиша и подняла тонкие брови вверх.       Кира сглотнула. Она выталкивала его из себя, как что-то чужеродное, прекрасно осознавая, что еще парочка деньков, проведенных на соломенном настиле, и девушка станет всхлипывать в стенку, только бы он пришел. Ей стоило невероятных усилий его выстрадать. Выцарапать. Эмоционально утопить. И получалось справляться до этого момента.       — Нет, он… отдал меня Лесным, — находясь в каком-то трансе, проговорила Кира, принявшись царапать ногтями пол. Забивать под них грязь к запекшейся крови. — Потом машина попала в озеро и… я здесь, в общем, — быстро перевела она тему.       — Я знала, что ты из этих, — Тиша предприняла попытку щелкнуть пальцами, но те не издали и звука. Совсем. — Поэтому кинула тебе золотой ключик.       — Т-ты? — заикнулась Кира, дернув плечом. То ли от пронизывающих взглядов тех девушке, чья кожа стала бледной в цвет подвальных стен, то ли потому что в глотке застряло так много вопросов, но получилось выдавить одно слабое мычание, пока девушка не взяла себя в руки. Наполовину, наверное. — Ты на них работаешь?       — Помогаю, если только, — не вдавалась в подробности девушка. — Отношусь к ним косвенно, скажем так.       Кира встретилась с ней глазами. Они были похоже на густые шоколадные блюдца. Такие теплые.       — Зачем ты сделала это? Подкинула ключ?       — Давид часто останавливается у нас. Сама понимаешь, с кем, — фыркнула Тиша и предприняла попытку пожать плечами, но только завалилась вбок, чиркнув виском по стенке. Кира видела себя на ее месте. Холодная стенка почему-то на время заглушала боль... — Мне жаль этих девушек. Я подумала, что стоит попытаться.       — Даже если знала, что за это у тебя будут… П-проблемы?       — Наша конечная цель — умереть, так почему бы не сделать это с фанфарами? — сказала она, и с ее губ сорвалось легкое облачко пара. Странно, что дыхание восьми человек не могло напитать место теплом. Сколько душ Изоляции требовалось, чтобы хоть немного согреть ледяные кирпичи? — Те, кто отсиживается в стороне, будут так или иначе забыты. О них обычно не пишут истории, — и пожала плечами.       — Звучит как цитата из антиутопии, — выдохнула Кира и подняла голову к потолку. Оттуда мерно капало: дождь орошал Изоляцию, смывая с крыши невинную кровь. — Или из всех этих книжек про супергероев.       — Экзистенциализм, — зевнула Тиша. Ее тело съехало вниз и превратилось в комок обессиленных мышц. Блеклое пятно на темно-коричневом настиле. — Делай просто потому, что можешь, даже если это не принесет никакого результата. Разве не в этом суть человечества?       — Н-наверное.       Они резко замолчали. Дыхание остальных девушек едва было слышно. Изоляция брала свое. Здание питалось их измором и высасывало силы, превращая усталость в топливо. Увесистые веки Тиши медленно закрылись. Это был полусон продолжительностью в десять минут, как будто ей нужно было перезарядиться, чтобы снова забить эхо в щели камеры, которая поставила их на счетчик. И он щелкнул звуком замка спустя десяток таких коротких бессмысленных снов.       — Теперь ее, — дал команду надсмотрщик с фонариком, и двое мужчин схватили Киру за руки, вытащив в коридор. — Живее!       Кира почти поверила: этой крошечной вспышки немой поддержки хватит, и она выстоит. Но беда всех книжек в том, что они никогда не пишут, как в супергероев всаживают пули.

***

      — Принимайте новенькую.       Резкий толчок в спину повалил Киру на кафель с пятнами йода и трещинами, знакомыми каждому, кто хотя бы однажды бывал в старых больницах, что больше смахивали на нелюдимые монолиты типовой застройки. У нее не нашлось сил поднять голову, чтобы осмотреться, и место, где стояла бочка с водой, совсем не имело окон. Чувство было такое, что здание не ремонтировали с момента его возведения, поэтому запах карболки смешался с запахом сырости и застоялой пыли.       Кира глубже вдохнула, позволив себе короткую передышку. Она провела щекой по холодному полу, как будто по мягкой подушке, надеясь, что боль, разлившаяся по всему телу, сосредоточится в одной точке и утихнет там. С ресниц все еще капала вода — то ли это были слезы, то ли остатки той, что почти содрала ей кожу. Этот вид пытки они называли керхер: тебя раздевают, ставят лицом к стенке и бьют по позвонкам ледяной струей. Странно, нехватка воды должна была исключать этот вид насилия.       — Вы ее помыли? — недовольным тоном гаркнул женский голос, ударив по барабанным перепонкам.       Кира подтянула ноги, сжавшись в позу эмбриона. Там, где она сидела, почти не было звуков. Комната из литых стен. Где-то в подвале. И всегда закрывалась на ключ. Они зачем-то меняли месторасположение девушек каждые сутки.       — Запах все равно остался, — с отвращением выплюнула та.       — Пойти набрать ей ванну? — басом огрызнулся мужчина и лязгнул автоматом. — Я не собираюсь вычесывать проходную оборванку.       Все здесь звали его Первый. Наверное, потому что ему доставались утренние смены. Голос этого мужчины Кира выучила быстро. Он обычно приказывал остальным, сколько стоит подержать голову внутри бочки, чтобы не убить, или какой режим выставить на датчике шланга, чтобы это чувствовалось так, будто тебе загоняют под кожу гвозди.       — Вы ее не трогали?       — Когда ты начала интересоваться Лесными? — гортанно протянул Первый. В его связках узнавались нотки животного удовольствия. — Мне плевать. Только посмотри на нее.       Кире хотелось, чтобы им всем было на нее плевать. И, наверное, лучше бы она умерла в той квартирке под завалами пятиэтажки. Интересно, каково это — умирать под завалами? Страшно? Больно? Также невыносимо медленно, как в Изоляции?       — Девушки проходят распределение, — проворковал второй женский голос, чуть мелодичнее первого. Как будто она сидела не в изоляции, а на летней террасе, потягивая игристое. — Пока приказа нет, держись от них подальше.       — На твоем языке это значит: свободен, — пояснила первая, которой, кажется, стоило бояться. — Я вызову тебя, как только мы закончим.       — Курицы, — фыркнул Первый.       Металлическая дверь хлопнула. Кира вонзила зубы в разбитую губу, надеясь, что после визита у нее останутся силы дышать. Вот бы эта мысль материализовалась. Вот бы монстры играли ей на руку. Вот бы один из них наконец пришел.       — Поднимайся!       Та женщина схватила ее за волосы. Кира едва удерживала исхудавшее тело на дрожащих ногах. Она выглядела как персонаж из хорроров: грязная одежда — то, что дали ей Лесные в схроне, кожа, которая обтягивала кости так сильно, что еще немного, и та слипнется с мышцами воедино. Кира проглотила подступивший комок тошноты. Она мельком взглянула на окно: периметр, огороженный проволокой, и террикон с ржавой фигуркой оленя на верхушке.       — Лара, заведи ей карту, — приказала медсестра, выразив столько отвращения, сколько позволяло ее лицо. — Ну только посмотри на нее. Снова за проблядями мыть пол, — выплюнула та, зыркнув на Киру.       Медсестра не отличалась от тех, которые сидели обычно на ресепшене. Выкрашенные в слегка фиолетовый цвет волосы, завивка и округлое лицо — злое. Свитер в цветочек, что проглядывался в вырезе халата, золотые внушительных размеров украшения. Вряд ли в Изоляции встречали по одежке, скорее по глазам. В них не осталось ничего человеческого кроме привычки смотреть на чужую боль, как на распорядок дня. На галочки, проставленные в записной книжке посетителей камеры пыток.       — Не двигайся и стой смирно, — презрительно-терпимо выдала медсестра, скрывшись за мелового цвета ширмой.       Сухой треск резиновых перчаток перебил шорох старых медицинских карт и колесиков кушетки, которую двигала медсестра в белом. Кира приросла к полу, вздрагивая каждый раз, как только гинекологические приборы падали на тарелку, залитую спиртом, — этот запах стоял в комнате, раздражая рецепторы.       — Как ее зовут? — задала вопрос Лара, качаясь на кресле за маленьким столиком, покрытым бумагами и шариковыми ручками. — Год рождения?       — Не молчи! — заорала ее компаньонка, вмиг подлетев к Кире, будто только и ждала момента, чтобы вылить на нее всю злость. Должно быть, это вошло в привычку, хотя по тону было понятно, что эта женщина первой закалки. — Говори!       Кира открыла рот и была уверена, что выдавила из себя хоть что-то, пока неожиданный удар не обрушился по лицу и отдал в челюсти. Кровь хлынула в рот, смешавшись с собравшимися сгустками на внутренней поверхности щек. В ушах зазвенело так сильно, как будто по обе стороны схлопнулись громкие тарелки-цимбалы. Вот оно что: она не говорила.       — Я слушаю! — взревела Валерия и нависла над ней.       — К-кира, — сквозь всхлип призналась девушка, с усилием выдавив из себя набор расстроенных звуков. — П-пятое августа, дв-ве тысячи… Д-девятнадцатый! — пискнула она, закрыв ладонью лицо, как только та женщина пригрозила ей кулаком.       — Хорошо, — спокойно протянула Лара, чиркнув по листку ручкой. Слишком громко, чтобы сказать, что женщина не провела стержнем по линиям мозга. — Снимай одежду и на кушетку. Валерия, проведите девушку на осмотр.       — Не ной, — прорычала ее помощница, толкнув Киру в ту часть комнаты.       Только бы ее не били. Нет, пусть лучше бьют. Только бы не насиловали.       — Будешь отвечать правду. И быстро!       Валерия надавила на плечи Киры и заставила сесть на кушетку. Она сняла с нее мокрую обувь, швырнув ту в сторону, затем потянулась к куртке — единственному доказательству, что Кира была в схроне. Ей предстоит двойная доза боли, если не больше.       — Ты меня поняла или нет? — переспросила Валерия, не понижая тон.       — П-поняла, — согласилась Кира, кивнув на очередной выпад медсестры.       Влажная ткань футболки сползла с кожи. Кира избегала смотреть на исказившееся лицо женщины, цепляясь за пожелтевшие упаковки лекарств, груду кровавых бинтов в умывальнике и старые ржавые ножницы. Если бы она встретила их на улице, никогда бы не подумала, что они работают на Изоляцию. Папа говорил, что чужие души — потемки. Кире стало тошно от того, что ее насильно затащили по локоть в эту черную жижу.       — Снимай штаны сама, — приказала Валерия, чье лицо не хотелось рассматривать, но оно все лезло ей в зрачки, приказывая запомнить эту ничем не подкрепленную к ней злость. — Мерзость. Вся грязная. Как мне работать с таким материалом?       — Успокойся, Лерочка, — почти пропела ее подельница. — Ты скоро в отпуск, дорогая. Уже выбрали местечко для отдыха?       Это должно было выглядеть комично, как в каком-нибудь фильме, где все приправляли сатирой. Но здание Изоляции было реальным. Каждый кирпич, в котором тонуло предсмертное «Пожалуйста, хватит».       — В этом году планируем остаться в Шестом. В нашем болоте ловить нечего, сама знаешь. Выбить пропуск лицам, не относящимся ко Второму, проблематично....       Кира легко научилась подчиняться. Пяти бочек с водой и мерзлой сырости камеры хватило, чтобы дисциплина выжглась прямо на сухожилиях. Но беззаботное «Уже выбрали местечко для отдыха?» повергло ее в шок сильнее удара в лицо.       — А это что такое? — разрезав секундную паузу, гаркнула Валерия, уперев руки в боки — Я приказала тебе раздеться!       — Я п-просто… я…       — Почему ты еще этого не сделала?!       Кира в ужасе подпрыгнула и дрожащими руками дотянулась до пуговицы, вытаскивая ту из петельки. Это было единственное, на что у нее хватило энергии. Ее тело чувствовалось тяжелым, как водруженный на спину мешок с костями.       — Не будет тянуть, — послышался скучающий голос Лары, когда они закончили говорить о море, чем-то таком летнем, во что трудно поверить, что это вообще существует. Имеет место быть. Ведь у Киры внутри была одна зима. — Заполним карточку, милая. Скажи мне, ты девственница?       Хруст. С этим вопросом внутри нее что-то сломалось. Произошел очередной коллапс. Кира подняла голову на Лару, заполняющую откуда-то взявшиеся на столе розовые открытки с картинками плюшевых мишек. Белокурая женщина в халате медсестры прятала их под медицинскими карточками, где проглядывались упаковки с воздушными шариками. Разноцветные. Праздничные.       — Я слушаю, дорогая, — напомнила о себе Лара.       — Ч-что? — растерялась Кира, моргнув.       Очередной шлепок оказался хлеще предыдущего. Звонкий, короткий, почти хлестнувший воздух. Почти с налетом нелепого превосходства.       — Неправильный ответ! Отвечай на вопрос! — заорала Валерия, вновь замахнувшись.       — Н-нет, — быстро шмыгнула носом Кира, в панике растирая горящую щеку. — Н-не девственница. Я… н-нет.       — Хорошо, — кивнула Лара. Похоже, она была тем самым хорошим полицейским, у которого все руки в крови. — Веселее, девочка. Если тебе повезет, попадешь в место, где о тебе позаботятся. — заверила она, обернувшись. — Улыбайся.       — Ты не расслышала?       Кира почти привыкла к тому, как хрустела ее улыбка, когда они просили ее состроить миленькое лицо, заплывшее от удара в правую щеку. К этим безразличным взглядам: «Я таким образом зарабатываю себе на хлеб». И, видимо, они ели черствый.       — Продолжим. Заболевания, передающиеся половым путем? Беременность? — прощебетала Лара, подлила в чашку горячей воды и сделала глоток. — Аборты? — нечетко проговорила она, откусив кусочек шоколадки.       — Н-ничего из этого.       Ответ удовлетворил Лару и почти разодрал Кире внутренности. Как будто кто-то залез когтями ей в тело, поддев вены острыми ноготками. Если тебе повезет. Это была всего лишь первая комбинация из цифр купленного в киоске лотерейного билета. Таким удачам не стоило верить. Кира уже чувствовала горький привкус разочарования, смешанный с металлическими нотками липких сгустков, что стекали ей в глотку, когда от удара зубы клацали по языку до крови. В таких местах не везет.       — Проверь ее, — выдохнула Лара и развернула перед собой пакет с обедом, больше не вызывающий у Киры аппетит. — Эти девки залетают от кого попало. Ту, что привезли месяц назад, помнишь? Скончалась от потери крови. Удаление плода на третьем месяце — это нелегко, хочу сказать, — она расслабленно откинулась на спинку стула и откусила кусок бутерброда. — Давай ее быстрее на осмотр. У нас по плану еще четыре.       — Ты слышала? — переспросила Валерия, заметно напрягшись. — Раздевайся и ляг на кушетку. Тебе ясно?       — Д-да, — кивнула Кира, следом получив одобрительный шлепок по щеке.       Отец бы гордился ею, зная, с какой стойкостью она выдерживает унижения. У Киры возникло ощущение, что еще немного — и она насовсем избавится от чувства стыда. Стекающая от голода слюна по подбородку, запах грязного тела, мольбы о том, чтобы ей дали попить — все это не делало девушку слабой. Здесь это как будто было в порядке вещей. Она даже не поморщилась, когда одежда упала под ноги, а холодное акушерское кресло скрипнуло из-за трения кожи.       Кира убеждала себя, что выдержит. В ее мозгу вспыхнул крошечный пучок уверенности. Она выдохнула, как перед прыжком, и подняла глаза на белый потолок, считая продольные трещины. Десять. Пятнадцать. На двадцать третьей рука в перчатке схватила ее за щиколотку, потянув на себя. Боль в пояснице от удара о жесткий материал показалась едва ощутимой по сравнению с холодным гинекологическим зеркалом, растягивающим кожу влагалища.       Нет, она не выдержит. Больше не справится. Тот проблеск решительности оказался всего лишь обманкой.       — Не ной. Не ты первая, не ты последняя, — отрезала Валерия, услышав тихий писк.       Кира закрыла ладонями лицо, вдавливая пальцы в глазные яблоки так сильно, что там должны были остаться ее отпечатки. Те точно остались на коже кушетки. Как десятки других, коими это место так и не насытилось.       — Ларочка, запиши: повреждение ноги, — заключила медсестра, после того как ее пальцы прошлись по коже, где были швы. — В остальном никаких глубоких повреждений.       — Так и запишем: глубоких повреждений нет, — вторила женщина, заполняя карту.       В следующий момент Кира дернулась от прикосновения ушной палочки, что прошлась по стенкам влагалища. Валерия поместила ее в колбу, прежде чем убрать гинекологическое зеркало и продвинуть пальцы, болезненно пальпирую органы малого таза. Киры дышала все глубже, насовсем позабыв о трещинах на потолке.       — У Сереженьки через неделю день рождения, — как бы невзначай проговорила Лара, которой, по-видимому, стало скучно. А может, у них было так принято: обмениваться бытовыми историями, пока кого-то двумя этажами ниже окунали в бочку с водой. — Дочь повезет его в «Пятый провод». Они сняли кафе. И Андрея возьмет с собой. Снова сошлись.       — Не дергайся, — рявкнула Валерия, сжав пальцы на ее коленке. — Вечно твой недалекий зять вносит разлад в семью. Как внук?       — Сереженька все видит и все понимает, — донесся голос Лары, в котором можно было вычленить слезы. Едва ли такие люди умели плакать. Может, это были вовсе не слезы. — Боюсь представить, что из него вырастет.       — У самой такая же, — вторила Валерия, подстраиваясь под театральные вздохи своей помощницы. — Наши дети ничему не учатся. Сколько ни давай им советов, они и не пытаются нас слышать. Моисей затем и водил стариков по пустыне сорок лет. Чтобы родители не видели, что происходит с их детьми, — выплюнула та, поднявшись.       То, как легко они говорили об этом, находясь в месте, где пытали людей, приводило в ужас. Кира понятия не имела, что происходит в тюрьмах, особенно в тех, что напоминали Изоляцию, но надсмотрщики выглядели иначе. Они не должны были говорить о Библии или о чем-то банальном, вроде «Где достать коробку с ленточкой на день рождения, кому отправить пригласительное» и… у этих людей имелись семьи.       — Все в порядке. Чистая, — заключила Валерия спустя время, отодвинув ширму. — Проверим анализы, и можно отдавать. Ты сегодня работаешь до десяти?       — Уйду пораньше. Отпросилась по такому случаю, — объяснила Лара, в чьей руке оказалась открытка. В бледном свете солнца там едва просматривался глиттер. — Паша договорился с начальником фирмы. Он выделит нам на праздничный стол три банки консерв и горошек. Ты бы видела очередь за банкой горошка, — раздраженно вскинула та руками. — Такого дефицита отродясь не было.       — Ты знаешь, как у нас все здесь устроено, — с осуждением покачала головой Валерия. — В любом случае передавай своему внуку мои поздравления. Пусть растет большим и здоровым, — елейным голосом протянула медсестра.       В кабинете внезапно повисла тишина. Кира внутренне сжалась, чувствуя себя уязвимой, и дело было не в отсутствии одежды или синяках. Тишина заставляла ее зарываться в собственные мысли, едва сдерживать хохот, когда он всплывал в ее голове в самые неподходящие моменты. Видит Домашний Бог, он внутри нее не умер. Не превратился в табличку с датой длиной в несколько месяцев. Даже не гнил внутри больше.       — Одевайся! — гаркнула Валерия, стянув девушку с кушетки.       Кира села на влажную от воды одежду и та показалась ей чертовки тяжелой. Она безнадежно опустила плечи, едва сдерживая новый поток слез. Лучше бы его выбили из нее ногами. Если не ботинками, то хотя бы оставили на дне бочки с грязной водой каким-то мутным, неярким воспоминанием.       — Подожди.       Упавшая на пол тень заставила Киру вздрогнуть. Валерия подошла сзади и, развернув девушку к себе, тревожно скользнула взглядом по ее лицу. Почти порезав его.       — Ты из какого округа? Быстро отвечай! — заорала женщина, и Лара подорвалась от крика, повалив стул.       — Я н-не… не отсюда. — в страхе промямлила Кира, отчаянно замотав головой, — Э-это… меня привезли еще…       — Не местная? — переспросила женщина и шлепнула ладонью по выпуклому рисунку на плече. — Это она. Быстро звони ему!       Лара стремительно подбежала к противоположной стенке, где в навесном ящике нашелся телефон. Кира округлила глаза от ужаса, почему-то подумав, что ее ждет что-то похуже керхера. Она отползла в угол комнаты, сжалась в комок и закрыла уши ладонями, чтобы не слышать гудки. Те пугали настолько сильно, что Кира молилась, только бы там не ответили. И действительно, Домашний Бог долго не снимал трубку, когда ты набирал номер из вонючей записной книжки, в которой половину контактов избили до смерти.       — Слушаю.       Кира заламывала пальцы рук, сдирая линии на ладонях остатками своих ноготков. Только бы это был он. Только бы.       — Кажется, у нас есть то, что вам нужно, — отчеканила твердым голосом Лара, которая больше не сочилась напускной доброжелательностью. — Когда вы сможете подъехать и посмотреть на нее?       А может, этот номер был и не его вовсе. Голос Бога не должен быть хриплым.

***

      Ее крошило о стену каждый раз, когда она думала о нем. Вот так, медленно подыхая в подвале от холода. Эти чувства заслуживали быть выстраданными в темнице. Они так подходили Изоляции. Стояли с ней вровень. По стойке смирно. Иногда исчезая, когда ей бросали тарелку на пол, и металлический звук заглушал рой суетных мыслей.       Кира подтянула ноги, чувствуя боль, пронизывающую тело острыми дротиками. Ее трясло около часа после пыточной комнаты, и не было ясно, был ли всему виной керхер или то, что тянулась вторая неделя, а он все не приходил. Если только однажды, одной из иллюзий — ворвался в сон и лег рядом на влажный пол. Скользнул ладонями по плечам, обещая прогнать ужасы темной камеры.       Нет, он не обещал спасти. Миражами подкручивая винтики в мини-бомбе, даже если Кире казалось, что там уже нечего разрушать. Ее внутренний теракт стер кости в пыль и труху. Оставил лишь оболочку, которая привыкла к боли настолько, что та теперь реагировала разве что механически. На каждый замах или удар холодной струи в живот.       Это место было особым пристанищем каннибализма. Человеческий вид филигранен в том, чтобы делать больно. В первые дни Кира не понимала, каким образом остальные держались, но после того, когда всхлипы сошли на хрип, стало ясно, что на слезы затрачивается столько же энергии, сколько она вкладывала, чтобы затолкнуть в рот кусок помидора. Еда была ей необходима — она знала, и все же убеждала себя, что он придет.       Рыцари ведь всегда приходили вовремя.       Ее надежда рассыпалась спустя неделю, а может, больше. Ее веру легко было сломить — темнотой, эхом тяжелых ботинок того человека, что бил по дверям прикладом, потому что ему нравилось, как кто-то вздрагивает и начинает заходиться в истерике. Кира призналась, что имей она тысячи молитвенников, то променяла бы их на лежанку, лишь бы не спать на полу.       Наверное, никто не расскажет, насколько их вера шаткая. Кира была такой ничтожной, раз думала, что несколько ласковых слов заставят Домашнего Бога сжалиться. Но их Бог, как и все остальные, не отзывался. Видимо, чем горячее просьба, тем холоднее отклик. Поэтому она не увидела ни Славу, затерявшегося в одной из тюремных камер, ни того, кто остался на другом конце трубки. Тот человек не спешил. И все начиналось по новой: вода, холод, темница. Снова вода.       Кира обвила руки вокруг ног и спрятала лицо между коленей. Едва ощущая удары собственного сердца и мерно срывающиеся капли с потолка. У нее пересохло горло, влажная одежда прилипла к телу. Кира надеялась, что не покажется слабой, и кто-то скажет потом: «Эй, тебе ведь удалось продержаться немного». Она бы хотела запомнить себя такой, только у нее не было сил даже на это — соврать себе.       Спустя какое-то время зубы перестали стучать. С той стороны надсмотрщик толкнул дверь, и следом лента света фонарика ударила по правой щеке. Та почти запеклась от переизбытка тепла. Кира не посмотрела на человека, который подошел к ней слишком уверенно и пустил облако сигаретного дыма в лицо.       Странно. Если бы он перевоплотился в смерть, та никогда бы не была дымкой, а чем-то сладким, хрустящим на зубах, как карамель. Карамельная смерть. Она так подходила легендам про Домашнего Бога. Хотя в их реальности та была бы цитрусовой – в запах того масла для винтовки. У Киры нашлись даже силы на звонкий безнадежный хмык, который утонул в пустых стенах камеры.       — Ну, привет, — цокнул языком силуэт напротив. От него несло крепкими сигаретами и чем-то кислым.       Мужской голос заставил Киру собрать остатки сил, разлепить веки и поднять голову. Эти истории про рыцарей никогда не заканчивались хорошо.