Глава 21 часть I

      В барах Третьего не наливали ничего стоящего. Весь алкоголь был разбавлен до горькой воды. Эта херня даже горло не жгла. Она справлялась только с тем, чтобы докачать до состояния сонной тупости. Необходимо было что-то посильнее, чтобы вымыть эту херню из себя. Просто, блять, избавиться нахер на один вечер.       В этом было нечто ироничное. Прикол в том, что в Буферке больше всего смертей по неосторожности. Трудно рассчитать силы, когда считаешь, что сам себе доктор. Свят всегда рассчитывал силы. Он оступился один раз. Ладно, три. А затем оттяпал себе кусок руки. Как оказалось, тот паразит сидел у него в башке. Ему стоило задавить его еще в Первом — на холодном полу битого барака. Но он типа… пожалел ее. И делал так множество раз.       — Подлить? — патлатый бармен поднял бутылку и тряхнул ей.       — Нет, — отрезал Свят, не чувствуя расслабления от алкоголя. Совсем.       Он гонял холодный стакан по ладони и был уверен: она заявится, как только эта бодяга закончится. Она не приходила вот так — на трезвую. Сидела в углу тихо и ждала, пока его мысли не пропитаются дешевым пойлом и не расползутся по всей черепной коробке. Она — поехавшая, и тебя за собой утянула.       Дно стакана чиркнуло по деревянной стойке. Парень за ней лениво протирал бутылки и с тем же спокойствием наблюдал, как Свята медленно подъедают градусы. Нет, жрут. И жрала какая-то часть сознания, которой нравилось, как она с горящими глазами лезла к нему под футболку. Это тешило самолюбие. Оно перевешивало это: «Она бы захотела любого, кто бы относился к ней лучше, чем Давид».       Пейджер в кармане зажужжал. Грипс прервал поток бредовых мыслей. Свят достал устройство, щелкнул крышкой, ввел код и краем глаза уловил выражение лица бармена, отступившего подальше на несколько шагов. Парней, которые упивались в хлам и промахивались по кнопкам, обычно уносили в госпиталь без руки. Он не настолько надрался, чтобы его глючило. Бармен бы поспорил. Злость на себя — первый вестник любой потасовки.       «Ты где? Что происходит?» — и десятки восклицательных знаков на экране.       Иди нахуй, Алиса.       Устройство отлетело в сторону, клацнув о забытый на стойке бокал — такой же пустой, как его голова в последние несколько дней. Прошло больше недели, а Кук так и не ответил. Эта привычка сидела и в нем, поэтому Свят даже не попытался объясниться. Он наплел что-то смазанное Алисе и отправил ее в Третий. С Давидом разберется позже. Или застрелит. Посмотрим.       — Святик, как ты?       Каждая его мышца внезапно напряглась от легких касаний женских ногтей по бицепсу. В баре, где было достаточно пусто, чтобы отчетливо различать любой треп, лишь один человек мог позволить себе подходить к нему так. Опять принесла на хвосте.       — Не сегодня, — он дернул плечом и скинул женскую руку.       Глоток. Еще один — жадный. Ему не помешало бы отлежаться где-то с неделю. Он выжат досуха. Просто пиздец как устал и больше не может. Это, блять, ебаный Лимб.       — Настроения нет? — хмыкнула Вилка и завалилась телом на стойку, показавшись перед его лицом. — Хочешь расслабиться?       — Нет, — выплюнул Свят, отодвинув девушку от себя.       Вилка обидчиво надула губы. Сколько он ее помнил, у девушки имелась привычка приходить, когда тебя угандошивает изнутри. Она как будто чуяла запах безысходности и ползла на него, чтобы увеличить в тебе дозу дерьма. У нее всегда получалось.       Вилка обитала в Третьем округе, в шестом проводе. Она собирала среди падали грязное белье и выворачивала его каждому, кто мог подкинуть несколько пакетиков с конфетами. Наркотики не делали ее вялой: макияж по-прежнему яркий, улыбка до ушей. Глубокое декольте и красная кожаная юбка. Она шла каждой блондинке.       — Я тут забежала к тебе, чтобы…       — Свали, — грубо прервал Свят и крепче сжал стакан.       Блондинки. Рыжие. У него появился пунктик — выбирать тех, кто не был на нее похож. Никаких брюнеток. И те девушки справлялись. Были совершенно другими. Они не смотрели на него так, будто готовы спрыгнуть с пятиэтажки и разъебаться об асфальт только ради того, чтобы он до них дотронулся.       Такое следовало выкосить на ранней стадии. Но Свят наблюдал, прислушивался. Делал вид, что это пройдет. Останется белым пятном в голове, как что-то, не имеющее значения. Он слишком поздно понял, что зациклен на ее реакциях.       Она в который раз втиснулась ему под веки, когда Свят дал себе передышку и закрыл глаза. Вилка все вертелась у стойки и выпрашивала у бармена бесплатный коктейль. Пока его внутренний голос злорадствовал. Выворачивал наизнанку этим: «Ты не должен был отдавать ее за один перепихон в госпитале. Это того не стоило».       Свят насильно вытолкнул себя из своей головы. Проблема была не в синдроме, а в том, что самым легким было отдать ее Центру и забить. Он бы потом свалил в какой-нибудь из проводов в Третьем. За город, в дом дяди. Так просто — один обмен на спокойную жизнь.       Какой-то частью себя он был рад остаться подожженным в той разбитой квартирке. Но он все еще был жив. Сидел в баре и пытался отыскать решение проблемы. Пытался не подохнуть от того, что не может себя простить за то, с какой легкостью спустил несколько лет грязной работы на пару смазанных поцелуев. И он действительно жалел. Больше, чем предполагал.       — Ты долго будешь крутиться около меня? — ощетинился Свят, не выдержав присутствия девушки.       — Иногда мне кажется, что ты неубиваем, — пропустила мимо ушей Вилка, томно хлопнув подкрашенными ресницами. — Как у тебя получается сидеть на двух стульях, пока дядя подтирает за тобой в Третьем, а твой крестный в сотнях во Втором? — она вырвала из его рук стакан и сделала глоток. — М-м?       Свят ничего не ответил. Они обычно начинали и заканчивали разговоры в той комнате на втором этаже, где в каждый ящик расфасовывали по гандону.       — Они друг другу готовы глотку перегрызть, только не своему любимому племяше, — Вилка скривилась в отвращении. Это не мешало ей прыгать по членам тех, кого она недоюбливала. — Иногда я грешу на недобрые мысли, но всегда побеждает кумовство. Вы, суки, вцепились в свое место, а простые люди из-за вас страдают, — отшутилась она, махнув на него рукой.       Он закатил глаза. Как же похуй.       — У тебя случайно нет родственников среди людей Мирона? Центра? — Вилка осушила стакан за один глоток и лукаво улыбнулась, давая ему время осмыслить сказанное. Сегодня было не до осмыслений. — Конечно нет, раз ты успел опять наступить в лужу, — и она хохотнула.       — Ближе к делу. — процедил Свят, чей голос затерялся в легком писке пейджера.       Алиса бегала за ним, как собачонка. Его бесила подобная приставучесть. Тебе стоило ее украсть, может, тогда она залезла бы тебе под кожу.       — Обмен на обмен, — подмигнула Вилка и откинула кудри себе за спину.       Свят хмыкнул и качнул головой. Он так часто это слышал в Третьем, пока Кук талдычил из раза в раз: «Сколько еще наша семья будет повторять одну и ту же ошибку?» У него их поднакопилось предостаточно, и каждый раз всплывала новая. Тянула за собой еще десяток. На что он рассчитывал? Очевидно, швырнуть ее Центру, как кусок мяса, после того как она потерлась о него под кайфом в отельчике.       — Твое долгое молчание могу воспринимать как согласие? — промурлыкала Вилка.       — Слушаю, — не меняя тона, проговорил Свят. Он выхватил из рук девушки стакан, и протянул его бармену. — Подлей.       Коричневое дерьмо заполнило стакан до краев. В нем дерьма было больше, но он не брезговал.       — Мальчики из Металлист-Кутейниково как в воду канули, — пожаловалась Вилка и наигранно тяжело выдохнула. — Они там кое-кому задолжали.       — Мне-то что?       Свят пожал плечами и прошелся глазами по бару, в углу которого уже собиралась толпа. Прямо под миниатюрными лампочками, чей свет дробился в мутных стеклах окон. За ними подыхал в вечерней жаре первый Провод. Увидеть это место забитым до отвала — редкость, поэтому те парни привлекли внимание своими возгласами. В последний раз здесь было столько народу пять лет назад, так что человек пятнадцать, считай, уже успех. Но, похоже, бармен обогатиться именно на нем.       — Как это? — взвизгнула Вилка. Она подпрыгнула и растянулась по барной стойке, как кошка. — Твой родственничек в курсе, в каком из подвалов они прячутся. Спроси у него и расскажи мне, — девушка задорно толкнула его кулачком в плечо.       Свят развернулся к ней лицом, подняв бровь вверх. Вилка всегда приходила с чем-то, что оказалось бы полезным ему в будущем. Вываливала все, что нарыла, поэтому держалась на плаву среди остальных, кто не умел выживать. Но у его паразита была какая-то особенность — он держался до последнего.       — Моя информация ценная, — заверила Вилка и подошла к нему ближе. Встала на носочки и повисла на плече, как делала всегда. Но не с тем обожанием, которое преследовало в том госпитале. — Несколько голов на одну золотую, — она скользнула ладонью по его щеке. — Не думай, Святик. Тебе не впервые сдавать своих.       Это звучало хуево, хотя где-то на задворках сознания было плевать. У него было кое-что, чем он бы никогда не пожертвовал. И то уже проебал. Но он что-нибудь придумает. Сольется и скажет, что товар где-то во Втором. Разлагается от пули в лоб.       — Вышлю координаты позже, — сдался Свят и откинул женскую руку. Он отодвинул девушку от себя и вернулся к чему-то, что постепенно туманило его голову. — Теперь говори. Что там?       Вилка качнулась под песню, что едва доносилась с того конца зала. В этом баре любили пить больше под отзвуки собственной ничтожности. Никакой лирики.       — Твоего дружка поймали во Втором, — весело выдала она, хлопнув в ладоши в такт миганию света.       — Какого? — незаинтересованно спросил Свят, делая глоток. Запивая в себе хуйню: «Она хотела тебя, потому что боялась».       — Слава.       Стакан едва не выскользнул у него из руки. Потребовалось секунд десять, чтобы сказанное добралось до мозга. Потом схватило его за плечи и протрясло несколько раз. Свят медленно перевел взгляд со стакана на улыбающееся лицо девушки, и только сейчас понял, насколько Вилка обдолбана.       — Повтори.       — Твои дружки подорвали ему тачку, — пропела девушка, упала на стойку и стала елозить телом по подсохшей дорожке от пролитого кем-то виски. — Наши парни услышали шум, прибежали и схватили его. Остальные…. пошли рыбам на корм.       Вилка надула губы и принялась водить пальцем по той липкой херне, след которой ложился ей на язык, и она сглатывала, сука, улыбаясь еще шире. Он, что, блять, удрался?       — Где же так Слава перешел дорогу Куку, что тот решил в крысу…       Свят резко дернул Вилку за руку. Стянул девушку с барного стула и услышал, как что-то хрустнуло. Он надеялся, что это не хлипкая плечевая кость.       — Что ты сказала? — рявкнул Свят и встряхнул ее несколько раз.       Вилка тупо улыбалась, как будто ловила с его паники кайф, а ему казалось, что весь бар до отказа был набит тротилом. Он и так уже ходил по краю. Видит их блядский Домашний Бог — почти вымерял шаги по воздуху.       — Славу поймали проходные ребята и бросили батальончику из Третьего, — повторила девушка, выплевывая каждое слово ему в лицо.       — Если ты…       — Я не вру, — рыкнула Вилка, вкладывая всю въедливость, на какую была способна, в свой ебучий стеклянный взгляд. — И больше скажу, — она вырвалась из его хватки и вздернула подбородок, при этом пошатнувшись. — Я знаю, где твой дружок сейчас.       Домашний Бог явно филонил. Упивался в одном из баров в Третьем, пуская по святым венам отвратную муть. Он не был трезв и достаточно благоразумен, чтобы помочь предотвратить похищение или помочь ему слезть вовремя.       — Так тебе рассказать, или как? — прыснула Вилка. — Еще не поздно найти его живым. Как считаешь?       Свят сглотнул, и горькая слюна почти разодрала ему глотку. Он находился в секунде от того, чтобы начать биться головой о липкую стойку. Заебашиться нахуй в кашу.       Ну что? Теперь ты доволен? На, жри. Ты ведь так этого хотел.

***

      Кире потребовалось время, чтобы привыкнуть к отблескам света от пышной люстры. В гостиной было настолько чисто и ярко, что, казалось, ее снова швырнуло в бред. Она вот-вот проснется и прогуляется по адскому кругу сансары. И будет сдыхать в каждом. Но, похоже, в ее тело все-таки вшили чертенка, который обещал потом испепелить за спасение.       Едва ли эта вещь питала тело. Оно превратилось в тяжелую, ватную массу, словно в артерии влили вязкую субстанцию, которая лишила мышцы упругости. Тот бархатный диванчик, где лениво валялись три белые подушки, выглядел мягким, но стоило коснуться спиной поверхности, как Кира поняла, что это иллюзия.       — Накормить, привести в порядок, — распорядился мужчина, чьего лица не было видно. Лишь лакированные ботинки с кусками грязи на носках. — Вылизать так, чтобы блестела.       Рядом с комодом стояли две девушки, по одежде напоминавшие Варвару: аккуратные туфли с острым носком, черное платье до колен и беленький фартук. Ни пятнышка на нем, ни следа, который бы выдал, что девушки привыкли работать в саду.       — Она на вас, — говорил мужчина тем нотом, который нес в себе отголоски ударов палок по спине, если вдруг ослушаешься. — Ясно? — рявкнул он через секунды две.       — Д-да, господин, — в такт задрожали обе.       Кровь Киры от такого больше не стыла. Пульс не разгонялся настолько, чтобы подавать тревожный сигнал. Она не знала, кто бросил ее на заднее сиденье машины и кто выволок, затянув в дом. Помнила только ступеньки и как срывалась с цепи собака, чей лай не пугал. Ей как будто ножницами перерезали нерв, связанный с мозгом, и чувство опасности растворилось. Его больше не существовало, кажется.       — И-использовать ту… ту комнату на втором этаже? — заикаясь, прощебетала девушка.       — Ты дура или прикидываешься?! — не переставал срываться мужчина и бить по вискам своим басистым голосом. — Я же тебе только что сказал!       Комната затрещала от шума. Кира закрыла глаза и распласталась на диване, прокручивая в голове последние несколько часов тряски в машине и разговоры, подкрепленные смешками между затяжками.       — Но вы… вы не говорили…       — Смеешь мне перечить? — загремел он, и после этого крика послышался шлепок и женский всхлип.       — Н-нет… нет. Простите.       От дрожащего голоса той девушки у Киры рефлекторно опустился желудок. Она подняла ослабевшие руки в попытке сжать горло и остановить тошноту, но все, что смогла сделать, — это позволить им плюхнуться на грудь. На костлявую лесенку, что выпирала из-под кожи и нескольких высохших слоев одежды.       — Мы вернемся к концу недели, вы должны…       Мужской голос заглох, и Кира решила, что его просто выключил перегруженный мозг. Она плохо понимала, что происходит. Тело внезапно поехало вбок и упало на пол с глухим хлопком.       — Вот же блять! Принесите ей тазик! Лиза, не стой как столб, идиотка.       Женские руки приподняли Киру за голову в тот момент, когда ее вырвало желтой водой на мраморный пол. Тонкая, вязкая струйка потекла по подбородку. Ее стерли платком, а затем протолкнули что-то округлое через приоткрытые губы.       — Отнесите в постель и откачайте!       Лужа на мраморном полу — вот и все, что осталось от нее после изоляции. Кира обмякла в женских руках и закрыла глаза. Ей уже все равно, где она окажется.

***

      Воздух был чистым. Постель — выстиранной и выглаженной. Оставшееся от утюга тепло задержалось под одеялом и хлопком короткой ночнушки, что едва прикрывала колени. Кира попыталась сесть, чтобы осмотреться. Кольца наручников звякали над головой при каждом неосторожном движении. Боль от них ощущалась меньше, чем жажда. На ее язык, пересохший из‑за нехватки воды, как будто высыпали несколько ложек муки, а затем отправили на раскаленную плиту.       Температура скакала каждые два часа. Кожа из-за жары почти прилипла к постели и осталась на ней лоскутками. Трезвость пришла, когда помещение залил естественный свет, и перед глазами мелькнули высокий потолок с искусной лепниной, шкаф из красного дерева и все, до чего успела дотянуться позолота. Подобная вычурность стояла у нее поперек горла, пока она была прикована к кровати.       Кира блуждала взглядом по комнате, не понимая, где находится. Здесь ощущался едва заметный налет парадности. Эффектность, которой могли бы позавидовать гражданские в Буферке. Свет в лампах, обтянутые кожей кресла. Точно не одна из камер Изоляции. Тем более здесь ее пытались привести в чувства, а не забить до смерти гаечным ключом.       В этот раз вместо надзирателей у постели крутились две девушки с белоснежными фартуками. Они вливали в горло горькую жидкость и вкалывали антибиотики в вену. Лечение проходило в гробовой тишине. Кира не слышала ни шороха, ни голосов, ни характерного гула кондиционера. В голову даже пришла мысль, что ее наконец вернули домой. До первого металлического звона колец наручников.       Кира шумно выдохнула и опустилась на подушку. Она оставила тщетные попытки высвободиться. Тело ломило. Оно не могло восстановиться так быстро — его по‑прежнему окутывала мягкая сонливость, подкрепленная болезненной пульсацией. Веки дрогнули, и новый кошмар сомкнул на шее зубастую пасть, удерживая до тех пор, пока резкий щелчок замка не вытолкнул ее обратно в реальность. В убранный домик, снаружи которого слышался треск лесных птиц.       — Надо же. Вот и вся семейка в сборе, — гортанно хохотнул мужской голос, который вмиг стер остатки неприятного сна.       Ее реакция была мгновенной — Кира подняла голову, и тело заколотило от одного его вида. Лицо Филиппа ничем не отличалось от ублюдского лица его дяди. Только кровь была свежей, полной сил и уверенности.       — Не ломай мне мебель, — досадливо поцокал языком Филипп. — Придется отрабатывать сверхурочно.       Дискомфорт в запястьях не помешал резко дернуть руками и подтянуться. Отползти и втиснуться в металлическое изголовье кровати, как напуганный зверек. Кира надеялась, что не дрожит, или хотя бы что это не так заметно. Судя по звону наручников, беспомощность выдавалась с головой.       — Раньше ты была посмелее, — хмыкнул парень и прошелся коротким взглядом по ее телу. Этот взгляд ничем не отличался от тех, что не было видно в комнате пыток. — Что случилось? Язычок укоротили? — с насмешкой выдал он и двинулся в ее сторону, поправляя запонки на рукавах пиджака.       Эти костюмы по размеру, шеврон с красным треугольником. «Мелочь подражает тем, кто больше», — так бы сказал отец, сравнивая фотографии, что будут прикреплены к делу. Кира надеялась увидеть в их досье жирное «ликвидирован».       Этой мысли не хватило, чтобы подсластить самоуверенность. Филипп упал на край кровати, и его рука, что сжала голень, экстрагировала чистую панику прямо в сердце. Ударила чем-то острым, потянув мышцу.       — Как тебе проведенное время в Изоляции? — парень поднял брови вверх. Он двинул руку выше, стискивая пальцы сильнее. — Понравилось?       Кира сцепила зубы, почувствовав щелчок пальцем по ранке на колене, а затем ладонь на внутренней стороне бедра, где задравшаяся ткань ночнушки обнажила белье и полоску живота. Она дернулась от его прикосновения и сама удивилась, что в ней оставалось хоть что‑то, напоминающее сопротивление.       — Не молчи, — прорычал Филипп, оставаясь довольным.       — Н‑не трогай меня, — пикнула девушка, пытаясь подобрать ноги.       Кира все еще дышала короткими, рваными глотками злости, что царапали легкие изнутри. Эта злость не была чистой: ее разъедал страх, перемешанный с омерзением.       — Ну-ну, — наигранно покачал головой Филипп. — Шлюшки меня мало интересуют, — он навис над ней и выдохнул смешок ей на сухие губы.       Кира поморщилась и отвернулась. В ноздри ударил резкий запах мужского парфюма. Тошнота подступила к горлу. И его рука внезапно легла туда же. Ей захотелось поджечь каждый кусочек кожи, где была его ладонь. Как же это… отвратительно.       — Но было бы забавно трахнуть дочку главнокомандующего, — Филипп перехватил ее подбородок, развернув к себе. — Скажи?       Белые зрачки Филиппа налились красным. В них не было и тени той животной похоти, которая так отчетливо проступала у других в притоне. Далеко ему было до своего дяди, хотя они и не стояли рядом с теми женщинами, которые избавлялись от плода в первом триместре. Кира никак не могла понять, кто из них пугал больше.       — Помнишь, я говорил про твою мамашу? — наседал Филипп, растягивая губы по лицу. — Она лежала здесь же. Может, и тебя добавлю в свою коллекцию…       Это был рефлекс, не более. Напряжение в теле сжалось в один короткий импульс. Кира резко дернула ногой, ударив Филиппа в бок. Она не успела подумать о последствиях. Будь она сейчас в Изоляции, наверняка молила бы о прощении, смиренно опустив глаза в багровый пол.       — Сука!       Голос Филиппа сорвался на крик, и в ту же секунду он отвесил шлепок в ответ. Щека вспыхнула болью. Кира привыкла к ударам по лицу. К знакомому металлическому привкусу во рту и к каплям крови в уголках губ, которые появлялись лишь после третьей пощечины. Как если бы те умели держаться до последнего. Это можно перетерпеть.       — Только попробуй сделать так еще раз! — взревел он.       Филипп едва не изошелся слюной. Он принялся хаотично рыться в карманах своего пиджака, а дальше все произошло слишком быстро, чтобы успеть осознать. Кольца расщелкнулись. Мужские руки схватили Киру с такой силой, что у нее должно было перекосить плечо.       — Я научу тебя, как себя стоит вести, — пригрозил он.       Кира громко закричала, когда Филипп сбросил ее с кровати на пол. Из груди вырвался сдавленный хрип — но тот мгновенно оборвался. Тяжелая подошва опустилась на горло, перекрыв дыхание.       — А теперь говори мне, где остальные?! — рявкнул он, вдавливая носок туфли сильнее в ту точку, где вены разбухли от притока адреналина и теперь чувствовались, как удавка. — Шлюшка и собачонка? М‑м?       — Я… Я…       Нехватка воздуха мешала говорить. Кира инстинктивно потянулась к горлу, но только нащупала гладкую поверхность туфли. Она вложила все имеющиеся силы в то, чтобы отодвинуть от себя ногу и ослабить давление. У нее не получилось даже голову нормально приподнять, не то чтобы скинуть с себя тяжесть.       — Где они сейчас?! — закричал Филипп, каждый раз повышая голос, который, кажется, забрался в уши и сжимал барабанные перепонки в тиски.       — Я не… з‑знаю… — хрипела Кира, глотая комок из смеси слюны и крови.       — Ты задохнешься спустя минуту, — выплюнул он, прижимая ее лицо к полу сильнее. — Говори!       Кира зажмурилась, позволив слезам стекать по щекам и жечь царапины. Если бы она знала, все равно бы не сказала. Филипп ее не убьет, иначе сделал бы это, когда выдалась возможность. В машине, которая стерлась из памяти вместе с дорогой и лицами тех мужчин. Или еще в помещении, где от ее присутствия осталась мокрая лужа.       — Я н-не знаю. П‑правда.       Кире удалось всхлипнуть и выцепить губами ничтожный глоток воздуха. «Я не знаю», — за последние секунд тридцать она повторила это бесчисленное количество раз, нервно хлопая слипшимися ресницами.       — Что Центр пообещал этому уебку? — Филипп убрал ногу, склонился над ней и схватился за растрепанные волосы, потянув девушку вверх.       — Д‑деньги? — полувопросительно проговорила Кира, вытянув шею, чтобы сместить боль с рвущихся на затылке волосков. — А-Алиса всегда говорила о деньгах. Какая-то сумма, которая покроет… ее папа в Изоляции. Она хотела вытащить…       — Он сдох еще в январе, дура, — выплюнул Филипп и отбросил девушку от себя. — И эта шавка в курсе.       Щека шлепнулась о лужу, что вытекла изо рта. Кира сплюнула эту жижу, чувствуя боль в небе. Кровь. Она испуганно провела языком по зубам. Целые. Господи, боже… Губа разбита, в остальном все в порядке.       — Деньги, — прыснул Филипп, — ахуеть он им наплел. Я знал, что Алиса идиотка, но не до такой же степени. Давид тоже оказался долбоебом.       Филипп толкнул Киру в бок, заставив перевернуться. Кира хлопнула глазами, и картинка стала четче. Лицо парня покраснело, как будто он только что вышел из сауны. Кажется, та постройка, что просматривалась в окне, ею и была. На нее вечером падал перламутровый закат.       — Вы кретины, — сквозь зубы процедил Филипп и следом гаркнул на всю комнату: — Лиза! Приведи эту суку в порядок. И чтобы к моему приезду она была готова.       — Все будет сделано, — отшептался откуда-то появившийся женский голос.       Кира скосила глаза туда, где стояла фигура. Платье, фартук, свежие полотенца в руках. Она так тихо прокралась в спальню и не издавала ни звука, что складывалось впечатление, как будто девушки вовсе не существовало. Молчи, да, молчи. Она могла быть одной из девушек инкубатора или камеры пыточной.       — Разберусь с тобой потом, — напоследок выплюнул Филипп, прежде чем уйти.       Кира скривилась от точечных ударов каблуков туфель, что как будто забивались ей и в до того пульсирующие виски. Она дотянулась рукой до своих губ, стерла с них вязкую слюну и подняла вверх, рассматривая на пальцах малиновый сгусток — ярко насыщенный в цвет треугольника на сглаженном пиджаке.       Мирону, должно быть, будет чертовски жаль племянника, когда рыцарь прострелит ему башку.

***

      Заметное облегчение наступило ближе к вечеру, когда те девушки помогли ей дойти до душа. Точнее — затолкнуть в кабинку с лейкой, прикрученной к потолку. Признак состоятельности — горячая вода. Она опалила кожу, смыла дрожь и лизнула царапины, что не успели покрыться защитной корочкой. Они и не заживали больше. В этом, кажется, не было больше смысла.       Кира прошлась руками по телу. Очертила по памяти каждое пятнышко — оно скрылось в красноте разгоряченной кожи. Провела по впалому животу и выпирающим бедренным косточкам. Всему исхудавшему телу, которое полностью покрыла пена.       Кира ощущала непрекращающийся взгляд между лопаток, где осталась клякса от керхера. Неловкость или схожее с этим чувство перестало существовать спустя неделю наблюдений со стороны Алисы, так что она почти не придавала этому значения, хотя согласилась бы даже оказаться под пристальным взглядом Давида. Забавно, как быстро ты снизила планку.       — Забери ее, Лиза!       Полупрозрачная дверца распахнулась, и вода перестала лить. На плечи упало мягкое полотенце розоватого цвета. Не менее слабые руки потянули Киру в центр ванной. Она пошатнулась, дважды удерживая равновесие, и, наконец, осторожно ступила на кафель. Складывалось ощущение, что девушка училась ходить заново. Ее всю шатало.       — Сиди смирно, — приказала Лиза, усадив девушку на табурет в центре комнаты. — И тихо.       Кира повиновалась чересчур часто, чтобы сказать, что в ней не выработался этот рефлекс — двигаться механически на деревянных ногах. Страх слишком сковывал внутри, чтобы продемонстрировать хоть немного плавности. Намек на живое.       — Неси ножницы, — распорядилась женщина.       Кира обернулась на голос, сканируя ту с ног до головы — той прически «ежик», затем отвернулась, наблюдая за Лизой. Она суетилась у умывальника, над которым висело зеркало, затянутое конденсатом. Не хотелось признавать, но здесь приятно пахло женским гелем для душа и расплавленным воском. Той свечкой, от которой ввысь тянулась тонкая дымка. Прямо в мелово-персиковый потолок.       Кира мечтала закрыть глаза и раствориться в этом влажном тепле вместе с паром, но внимание привлек слабый блеск лезвия бритвы, что мелькнул среди баночек с жидким мылом. Интересно, он бы гордился ею, если бы она перерезала Филиппу сонную артерию? Вряд ли. Он, должно быть, совсем не думал о ней. Пропадал где-то во Втором.       — Поживее, — не выдержала женщина, чьи руки легли ей на плечи. — Хозяин любит прически покороче. Поправим здесь и… вот здесь, — говорила та, поднимая влажные локоны вверх. — Личико подходит…       Кира впилась пальцами в дерево табурета, часто моргая. Лиза закончила прибираться и наконец подошла ближе с плетеной корзинкой в руках. В ней покоились косметика, белые полоски и металлическая емкость с расплавленным воском. И блестки, блестки, блестки… в миниатюрных баночках.       — Вы сами займетесь или мне? — робко спросила Лиза, потоптавшись на месте.       Из-за сказанных слов Кира отмерла и перевела взгляд с глиттера на ножницы. Ее сердце зашлось в панике, наверное, как у всех, кто смотрит на тысячи пропущенных звонков в пять утра. Как будто вот оно — сейчас это будет, как лезвием по горлу. Нет, прямо в глотку и провернуть несколько раз по часовой.       — Я сама. Подстрижем и сделаем из гадкого утенка…       — Нет! — внезапно вскрикнула Кира, вновь сорвав глотку, каждую из связок внутри. Она резко подорвалась с места, отбросив руку Лизы с ножницами в ней. — Не трогайте волосы!       Ноги поскользнулись на мокром кафеле. Ей чудом удалось выровняться и ринуться к противоположной стенке, толкнув Лизу так сильно, что та упала и не успела подняться.       — Вернись на место! — приказала та женщина.       — Н-нет, — отрезала она боязно и плотнее укуталась в полотенце.       Кира двигалась к тому навесному шкафчику, где беспечно лежал острый предмет, и действительно полагала, что способна навредить кому-то из них. Лизе с лицом в форме сердечка и родинкой над губой или женщине, которой не хватало резиновых перчаток в каплях крови, чтобы точно сказать, что она работает разделочником и собирается разрезать ее тушку на части.       — Успокойся, — мягко проговорила Лиза, поднимаясь с пола. Она порезала руку лезвием ножниц, поэтому бледную кожу усеяли пятнышки крови. — Мы закончим и отправим тебя отдыхать в комнату. Не нервничай ты так.       Ее чересчур уравновешенный голос закручивался в пар и проникал атомами в прозрачную легкость, что до краев заполнила ванную комнату. Кровь здесь не будет пахнуть так, как в сырых темницах. Она отмоется.       — Зачем ты с ней так говоришь? — вскинула руками ее напарница. — Очередная сумасшедшая. Я говорила хозяину, что ее стоит связать.       Кира отрицательно качала головой на каждый твердый шаг в свою сторону. Она резче ожидаемого потянулась к той вещи, что блестела жемчужинкой на второй полке, и та оказалась в руке за доли секунды.       — Не надо, — покачала головой Лиза, выставив перед собой руки в успокаивающем жесте. — Не стоит делать себе больно.       — Господи, какие же они тупые, — выплюнула та женщина и провела пятерней по бритой голове. — Ты больная? Жить надоело?       И это было как пальцами по асфальту — проще простого. Снова костяшки в сукровицу и кровь. Ясно одно: они не боялись, что Кира накинется на них и попытается перерезать сонную артерию. Они боялись, что она разрежет ее себе.       — Верни его на место и иди сюда!       Кира жадно глотала горячий воздух и смотрела на тех, кто с сочувствием ответил ей взглядом. А что делать потом? Предпринять глупую попытку сбежать? И ради чего? Чтобы быть застреленной в лесу, видимо.       — Не глупи, — вторила ее мыслям Лиза. Она поджала губы в этом двуличном «Я понимаю твой страх и боль». Никто не понимал. — Это не конец света.       — Р-разве? — всхлипнула Кира, сжимая рукоятку бритвы.       Лиза кивнула. Та женщина закатила глаза. Так выглядела женская солидарность в Буферке, но кто сказал, что они умеют по-другому? Кира хаотично бегала глазами по ванной, цепляясь за коврик на полу и дверь, что была закрыта. Значит, она снова себе надумала. Никто не придет за ней.       — Да, молодец, — криво улыбнулась Лиза, поймав этот проблеск понимания в глазах Киры.       Лезвие выскользнуло, как будто подтверждая теорию — это так не работало. Из них двоих одна Кира думала о нем, упиваясь этим ненормальным чувством. Оно снова и снова твердило: это не чертов синдром. Синдромы не должны ощущаться так хорошо. Так поломано-хорошо.       — Чертовы девки, — с осуждением покачала головой женщина.       Кира позволила себе задрожать от нового потока слез, а затем плюхнуться на пол. Можно было бесконечно строить воздушные замки, но они рушились, когда в них приходили люди, несущие войны. Внутри нее шли тысячи сражений, и ни одно не заканчивалось.       Правду говорят: некоторые люди хуже войн. Он оказался страшнее. Ужасом вселенского масштаба. Кира чувствовала себя без него как среди руин. Пустота и одна разруха. С ним это тоже чувствовалось так, как будто находишься в центре пылающего города. Но не так... безысходно.       — Лиза, разберись!       Через три осторожных шага затылок обожгло тупой болью. С ней больше не церемонились. Лиза сорвала полотенце, встала за спиной и грубо перехватила мокрые кудри.       — Хочешь выжить — слушайся и молчи, — фыркнула женщина, протянув ножницы Лизе. — Тебя будут кормить и одевать. Всего-то раздвинуть ноги.       Новый поток слез сдавил горло. Безнадежность и беспомощность врастали ей в кости под быстрый чирк ножниц у головы.       — Со всеми мужчинами так, — поддакнула Лиза, заражая воображение отвращением к себе. — Филипп — не исключение. Он любит внимание.       Отрезанные пряди волос падали на пол к ногам. Это похоже на обряд посвящения перед тем, как ее бросят в огонь на виду у всех. От нее обещали ничего не оставить.       Чирк. Чирк. Чирк.       — Вот именно, — закивала женщина, которая так и не сдвинулась от двери. — Понравишься — останешься живой. Ублажи его. Какая тебе разница, под кого лечь?       Чирк. Чирк. Чирк.       Кира чувствовала, как в теле разливается бессилие. Поглощает кусок за куском. Она опустила плечи, перестав воспринимать бурчание за спиной. Наставления, которые закончились, как только металлический звон у темечка не заглох.       Чирк. Чирк. Чирк.       Спустя минуты манипуляций с гребешком Кире отвесили несколько смазанных комплиментов. Та женщина коснулась прически — волос, что теперь едва касались плеч, и удовлетворенно кивнула.       — Выглядит хорошо.       — Красавица, — согласилась Лиза и повернула Киру к зеркалу, заставляя пялиться на себя: такую испуганную, потерянную и мертвую.       «Ублажи его. Какая тебе разница, под кого лечь?»       Кира моргнула, чувствуя во рту сильный привкус горечи. Он же не бросит ее вот так.       «Глупая, он за тобой так и не пришел».

***

      Каждое последующее утро отгрызало от нее по кусочку. Кира смотрела на себя и все больше не узнавала. Синяки сходили медленно. Стекали по бледной коже, как дешевая акварель. Этот холст писался в сырой тюрьме, так что неудивительно, что портрет получился настолько уродливым — она была похожа на ходячий труп.       — Где эта дура?! — заорала женщина, возле которой все время крутилась Лиза. Не та, что ее остригла, а кто-то более мерзкий. — Он вернулся и ждет ее!       Ее ладони стали суше из-за чистящих средств. После того как тело насытилось медикаментами, Кире бросили тряпку и заставили драить пол. Те парни, что разгуливали в масках, тыкали дулом в висок, как только замечали пропущенное пятно. Таких, как она, было больше десяти. Измученные девушки, которые приводили дом в порядок. Как мило.       Кира опустила на поднос с алкоголем, вслушивалась в характерный шум суматохи гостиной. Больше не заразительный, скорее утомительный. Тот шум отталкивал, не тянул за собой к столику с закусками. Лиза заставила его накрыть, ударив пару смачных раз подсвечником по руке. В доме сходили с ума генераторы, но, по словам девушки, их хозяину нравилась романтическая атмосфера.       Это звучало как что-то за гранью понимания. Такие люди просто не способны любить подобное, даже если Кира слышала их расслабленный тон в кабинете у медсестер и видела улыбки на лицах, когда те отвлекались с утопленного на анекдот, ничего не имеющий общего с тем, что происходило тогда в Изоляции.       Интересно, каково это — приходить оттуда с руками по локоть в крови? Надсмотрщики часто обтирали их о штаны. Наверное, чтобы не принести эти пятна домой. Не оставить следов преступления на стиранных подушках и розовых щечках своих детей. Интересно, после такого они спят спокойно? Насколько у хозяина дома чуткий сон?       Филиппа не было около недели, судя по тому, как быстро двигался от понедельника красный треугольник на бумажном календаре, прибитом к стене. Кира не понимала, чего именно дожидается, оказавшись в месте, где ее окружали острые приборы и парни с автоматами в том саду. Лиза намекнула, что во лбу появится дыра, как только откроется дверь, и она переступит порог.       Стоит ли сбегать? Сбегать. Это слово стало настолько несбыточным, что Кира была уверена: легче воскресить человека, задув десятки тысяч свечей, чем выбраться из этого места. Идея бессмертия не казалась теперь настолько далекой, да?       — Найти ее! Сейчас же! — не переставала кричать та женщина. Как они проходили отбор? Их выбирают по тому, кто ударит больнее?       Кира оперлась ладонями о кухонную столешницу и стала прожигать дыру в ровно напечатанном: «Июль». Она рассматривала каждый уголок кроваво-красной буквы. Она ненавидела лето. Оно всегда что-то отбирало. И в этот раз облизывалось на девушку в надежде сорваться с цепи и разорвать, как мягкую игрушку, с которой играл ротвейлер во дворе.       — Вот ты где! Почему, когда я тебя зову, ты не приходишь?       Эта женщина так часто дергала Киру за руку, что там должна была появиться очередная выемка. Горничной Филиппа стоило взять на себя часть работы в Изоляции. Кира не помнила, как ее звали, но «Валерия» казалось подходящим. Она вся состояла из скрученных в пучок нитей ненависти, что так не ложились в убранство трехэтажного домика, который располагался около леса.       Кира еще тогда подметила высокий забор и елки. Здесь пахло хвоей, но никак не свободой. Но и никакими парами Третьего округа, в который, судя по тому, что она однажды услышала от Давида, не сунулся бы Мирон. Возникло чувство, что девушку перебросило во Второй — если встать на подоконник и задрать голову, можно зацепиться за кусочек местности, схожий с военным полигоном.       — Ты умеешь открывать рот? — тряхнула девушку «Валерия».       — Я не слышала, — как можно тверже оправдалась Кира, которой если не через удары, то через каждое резкое движение передавался гнев.       — Ты не должна слышать, ты должна слушаться, — отчеканила она, замахнувшись.       Воздух между ними искрился. Кира совсем не дрогнула. Она почерпнула уверенности за время отсутствия Филиппа. И зря, видимо. Но что ей еще оставалось делать среди дочиста очищенного серебра и запаха новой кожи? Если ее не убили, значит, она нужна им.       — Все, хватит прохлаждаться! — не выдержала женщина, с резкостью стащив со стола поднос. — Хозяин дома и ждет тебя в гостиной.       Кира хлопнула глазами, надеясь, что ее ударят. Лицо, на удивление, не загорелось от шлепка. Кровь не хлынула и не разлила адреналин. Она так часто питалась этим веществом, что даже ощутила наплыв бессилия, когда Валерия, вместо того чтобы сделать больно, всучила в руки поднос, где стояли два стакана с виски.       — Пошла! — велела она и вытолкнула девушку из кухни.       Холодный поднос ударил в живот. Кира сильнее прижала его к себе, почти вдавливая внутрь, пока парни в масках провожали ее изучающим взглядом до коридора, ведущего в роскошную комнату. Пол сверкал от чистоты, и на нем просматривались кристаллы от люстры, которые преломляли свет, разбрасывая по стенам зыбкие блики.       Кира подавила в себе всхлип, что всё напрашивался, пока девушка перебирала ногами в чешках не по размеру. Впервые ей хотелось заплакать лишь оттого, что обувь оказалась мала. Не из-за слов чертовой Валерии, которые гноились где-то между ребер — если они вообще там были. Ее косточки связались в узел от давления черного корсета платья, туго затянутого на спине. Он демонстрировал приподнятую грудь. Перед тем как ее одеть, в ложбинку втерли несколько капель парфюма с добавлением блесток.       От нее теперь пахло так же, как от девушек в том притоне — чем-то потерянным и разбитым. Должно быть, так пахли остатки многоэтажек, под которыми коченели тела. Этот запах выползал из ее пор, но никто не слышал. Как будто они привыкли жить среди руин и битых стекол глаз какой-то девчонки, которая умудрялась скучать по нему даже здесь. Она так скучала по нему. Боже.       Кира заталкивала его поглубже в себя. Прятала. Только это всегда заканчивалось одинаково: он вырывался из солнечного сплетения и раздирал мышцы голыми руками. Почти как лето. Почти как приближающийся август. День рождения, которое могло исполнить хотя бы одно желание — самое прожорливое. Всего-то пару напоминаний о себе: несколько рубцов, и достаточно.       — Мы создаем анкап! Чего добились все остальные?       Кира услышала полный энтузиазма голос Филиппа. Она особо не пыталась вникнуть, о чем болтал парень в гостиной, где дня три обсуждали какого-то важного гостя. О нем самом трещали с утра, и куда менее вдохновенно.       — Вот именно. Нихуя, — самоуверенно вскрикнул Филипп, наверное, развалившись в кресле в той самой позе, что будто бы создана для демонстрации превосходства. Оно звучало и в его словах, хотя Кира была уверена: сам он ничего не стоил. — Всех грызи или ляг в грязи. Проблема в том, что остальные этого не понимают.       Ему кто-то ответил. Кира шла на звук и слышала щелчки хрусталя, что бился друг о друга при каждом шаге. Ее шатало от страха не меньше, чем от слабости. Она выдыхала. И снова шла. Иногда заваливалась в бок и чиркала пайетками на плече о стенку.       — Ему знать необязательно. Мы можем поймать рыбу покрупнее. — заржал Филипп, ударив по чему-то тяжелому. — Ты уже догадалась, кто здесь у меня? Шурует… Вон, посмотри.       Поднос в руках задрожал, как будто в него ударил смех Филиппа. Кира не поднимала головы, пока липкий холодок скользил по сгорбленной спине, забираясь под кожу и дальше.       — Ебушки-воробушки. Вот это встреча!       Этот тон, завуалированный под шутку, позволял себе лишь один человек в Буферке. Кира замерла посреди комнаты, с усилием оторвав глаза от подноса, и уставилась в точку, откуда донесся гортанный смешок.       В кресле напротив сидел Давид.