5

— Даглас?! Даглас, вставай! Он приоткрыл глаза, по зрачкам резанула мрачная красная вспышка. Демон медленно, будто плавал в густой смоле, тронул саднящий лоб. На перчатках остались липкие багровые капли, источающие синий сырой пар. Кровь… — Ты не ушиблась? — Даглас с трудом поднялся на ноги, будто его обязали цепями в неподвижный паучий кокон. Нона в ответ отрицательно помотала коротко стриженой головой. — А вот ты — да. Чёрт тебя дёрнул спасать эту лошадь… — девушка недовольно бубнила себе под нос, хотя изнутри вся зябко трепетала от подавленного волнения. — А что с ней?.. — печник принял из рук подруги бинты и начал наскоро перевязывать себе голову, как она его учила. Его меньше всего волновал дребезжащий до лихорадочного припадка колокольный звон, погребальный грохот и истошные человеческие крики. Где Вильгельмина?.. — Когда часовня упала, тебя отбросило, а её придавило. Вот результат, — Нона сухо указала на переднюю половину пегой ло- шади, безжизненно валяющуюся в красной кирпичной пыли на площади. По её голубому, заплывшему мертвенным бельмом глазу бегала голодная муха, а розоватые и склизкие лёгкие и кишки тяну- лись к растрёпанной груде деревянных балок и кирпичей, плюясь и харкая кровью. Виски Дагласа сдавило до пульсирующей темноты, а к горлу мокро и мерзко подкатил комок печальной тошноты. Что же теперь делать… — Соберись. Голос медсестры ввинтился в голову сотней гвоздей, разрывающих мозг в беспорядочное месиво из внутреннего жалобного и потерянного с концами крика и глубоких, едва ощутимых мыслей. Перед глазами уродливо убитая морда Вильгельмины, обломки стен, разбитые колокола, ошмётки живых людей… Как… как тогда… — Даглас Джордан Панневер! — в чувство его привёл мощный воспитательный подзатыльник от подруги. Та нетерпеливо нахму- рилась, искренне расстроенная тем, что друг опять впадает в испу- ганную прострацию, в данный момент абсолютно недопустимую. Даглас встретился с ней глазами, полными мерцающих слёз и терзающего огорчения, словно ему в самую душу пустили ядовитых змей, сжирающих её хладнокровно и беспечно, как тлеющую падаль. Нона проникновенно сжалилась над парнем, опустилась на колени и, взяв его лицо в свои ладони, ласково вытерла его слёзы большими пальцами. В её взгляде не пылало ни одной злой искры осуждения. Так или иначе, он пережил то, что она бы не смогла. В такие моменты легко простить слабость при виде окружающей тебя смерти. — Как мы… как мы их повезём?.. — заикаясь от лезущих наружу гиблых и безутешных чувств, спросил Даглас, растерянно повернув голову на кое-как сбитую телегу. В ней рядом лежали трое раненных солдат, притихшие в мучительном сне и суровые, и один вражеский пленный, без сознания и полумёртвый. — Я не знаю… но… — девушка смекалисто щёлкнула пальца- ми, хотя при этом сомнительно сощурилась, оглядываясь по сторо- нам. — Мы можем достать другую лошадь! — Долго, они погибнут, пока доедут до лазарета… — тут Да- гласа осенило, и из состояния болотистого серого переживания он выкарабкался сияющим, как храмовый купол. — Слушай, а что если я потащу телегу? — Ты с ума сошёл? — уже привычная к бредовым идеям демо- на, больше подтвердила, чем спросила врач, скептически подняв бровь. — С больной головой? Ты её вообще потянуть сможешь? — Я не знаю, но попробовать стоит, — без промедления, Даглас воодушевлённо поднялся, подошёл к телеге, кряхтя взвалил на пле- чи грубо срубленную оглоблю и схватился за неё покрепче. Сна- чала вся эта грузная махина казалась не слишком тяжёлой, лишь немного натирала шею, как ледяной наждачной бумагой. — Ладно, назвался груздем — полезай в короб, — Нона прове- рила опустевшую и погрязшую в хаосе площадь на наличие чужих глаз, но выбитые окна зданий лишь печально падали в гнусную темноту, а кроме хрустящего колючего звука падающих кирпичей и затихающего баса колокола ничего не сотрясало небо. Даглас, с виду напоминающий покорного вола перед плугом, слегка сгорбившись потащил телегу наискосок по разбитому шуршащему гравию. Грудь от напряжения сводило чуть ли не до треска, а ноги сразу увязли в утомлённой мелкой дрожи, но демон не подавал вида, продолжая паровозом терпеливо пыхтеть по дороге, твёрдо отталкиваясь носками от земли. Нона торопливо шла рядом и подбирала с тротуара, усыпанного серыми осенними кронами, осколки стен, освобождая колёсам более-менее ровный путь. Периодически девушка заглядывала к раненным, проверяла их пульс. Город словно вымер, хотя подавляющее большинство людей просто благоразумно сбежали из опасного центра на окраины, а другие боролись за свою непокорную жизнь в лазарете. В тугой, как прогорклое масло, тишине потерянно стонал ветер, разозлённо хлопая дверями и путаясь в молодых желтоватых листьях вязов. Шуршащий трепет и грохот заунывно бросались по улицам, наталкиваясь на разбитые фонари, осколки стен, мёртвые тела в пропылённых сухих лужах чёрной крови. Даглас старался не опускать голову, но и сверху на него порицающе давили красный дымный небосвод и трупы, повешенные на деревьях как ленты на столбах. Белые, с распахнутыми ртами и глазами — грубыми, каменными, исступлённо застывшими. С наглым жужжанием мухи садились на гниющие желтоватые раны, потирая мелкие лапки. — Зачем им это?.. — едва слышно риторически проскрипел печник, выдохнув большое мазутное облако дыма. — Что? — Нона с завидным равнодушием привычно оттащила с дороги ещё одно обескровленное тело и подняла на друга вялый вопросительный взгляд. — Убивать? — Угу… Нона озадаченно покачала головой. Она и сама не знала. Будто бы чем больше людей погибнет, тем скорее правительство прислушается к повстанцам, как беспросветно глупо… Без этого можно обойтись, но тем, кто начал бойню, уже всё равно, как она закончится. А цель — результат в отношении их самих, страх, паника… Но ведь главным на самих людей наглухо плевать. Им просто боязно, что рабочая и военная сила умирает, а поддаваться не хочется… И только таким образом эти великие умы человечества и умеют договариваться… — Притча есть, про двух баранов. Шли они по бревну через реку, столкнулись на середине, никто уступать не хочет, треснулись лбами, упали и утонули. — Разве трудно пойти на компромисс?.. — обескураженно про- ронил Даглас, натруженно потирая тлеющее паром лицо. Конечно, он всё понимал, но происходящее уже обратилось в такой зверский абсурд, что поднимает дикий внутренний крик о помощи. При ка- ждом случайном взгляде на мертвецов впереди демон чувствовал, как сердце гибло жжёт и колотит, хрипло пропуская удары и швыр- ком бросая его то в ноги, то в голову. В чём они провинились?.. В том, что живы?.. — Поэтому они и бараны, — поставила тоскливо напряжённую точку в разговоре врач. До лазарета шли молча, хотя с каждым шагом Даглас всё сильнее утопал в гадком оцепенении от усталости и потрясения. Только у ворот, сбросив с себя оглоблю, он, медленно качаясь, позволил себе привалиться к белой стене. Его лёгкие раздува- лись широко, как мехи, он мелко дрожал всем телом от дрянного переменного грохота сердца. Медсёстры оперативно забрали раненных и пленного внутрь, Нона побежала им помогать. Двор опустел. Ужас пройденной улицы начал мирно угасать в голове, но тут же свирепо возвратился срывающим уши беспощадным воем, кроющим всё вокруг в багряный липкий мрак. Перед глазами Дагласа снова вспыхнули трупы. Гора мёртвых тел… Нельзя, нельзя думать… Дыхание перехватило, словно ему сжали огненной сталью горло, он разом недвижимо обмер, брошенный в дремучую бурю эмоций без предупреждения. Воздуха… К горлу вместе с обжигающей болью подкатила волна гемолимфы, смешанной с сажей, и с булькающим кашлем, лихорадочно согнувшись, Дагласа вывернуло наизнанку. Кровь всё продолжала сочиться сквозь кошмарно трясущиеся пальцы, не останавливаясь и засоряя склизким комом дыхание, перед глазами брызнули расплавленной пеленой чёрные круги. Чем больше удушье и паника рвали Дагласа в гадкие лоскуты, тем ниже он падал по стене, будто пытаясь зарыться в землю от преследующих его стонущих отголосков и кислого мокрого запаха смерти… Сколько можно, как долго это будет продолжаться, неужели он обречён страдать вот так?.. Бестолочь, лучше бы ты сдох, неблагодарная тварь, что ни делай тебе не спасти себя от самого же, умри, умри, умри… — Эй, ты чего расселся, тетеря, — из забвения Дагласа вывел тихий и исполненный нежного сострадания голос подруги. Она так редко говорила подобным тоном, и сейчас, когда печник как никог- да в нём нуждался, его вернули им к жизни, бардовая дрянь хлыну- ла из сознания, и голова взорвалась нарастающей дурной болью от влетевшей в неё на всей скорости реальности. Нона заботливо обернула рогатую голову друга воротом его пальто. — Всё хорошо. Я тут. Даглас встретился с врачом осоловевшими влажными дьявольскими глазами, невозможно напуганными и встревоженными до беспамятства. Девушка ободряюще улыбнулась, хотя при этом взгляд её оставался суровым и бестелесным. Она так истрепала свою душу, сокрушив её в бесчувственный пепел всего за несколько лет войны, но всё ещё осталась собой. Даглас нервно вздрогнул, ломко заикаясь вдохнул, прошептал в разгорячённой истерике, искренне, как покинутый ребёнок: — Мне страшно. Нона раздосадованно вздохнула и ласково обняла Дагласа, позволив ему печально уткнуться головой в её грудь. — Горе ты моё… *** Паровоз остановился, развязной волной качнувшись на колёсах. Даглас сразу тревожно заподозрил неладное. До станции ещё далеко, значит, тот очевидно мощный взрыв пропана привлёк внимание экипажа, и проверить они решили сразу, пока место преступления не остыло. Убитые створки двери разъехались, и на уступе лесенки появился машинист, загорелый, седой и ужасающе суровый, в рабочей голубой форме и с таким гуммозным выражением лица, что невзначай начинает потряхивать от нервной растерянности. — Даглас? Печник неожиданно подскочил, как на пружине, и, увидев знакомое по работе лицо, немного смягчился, но всё ещё готовился к худшему из возможных исходов. Его словно покрыло толстым слоем бетона, и он бестолково застыл так, сгорбившись, схватив руками плечи и сыграв на лице кривую неудачную усмешку. — Бертольд! Лойс юркнула за спину демону, отчаянно вцепившись в его пальто, словно её уже оттаскивали силой. Так или иначе, с ним рядом безопаснее, чем с представителями закона. Даже железнодорожного. — Только посмей добавить «Я думал, ты умер», — мрачно бур- кнул в ответ машинист и замороченно поднял выцветшую бровь. — Не ожидал от тебя. — Берт, честно, если бы не обстоятельства… — начал судорож- но, будто его обсыпали колотым льдом, подыскивать слова, Даглас, чуть ли не жуя язык, но его спонтанную, пробитую стыдом речь перебил седой: — Мне плевать, — он протяжно задёрганно выдохнул и безу- частно, но как выстрелом чётко, ревущим тоном спросил: — Зачем ты к чёрту расхреначил баллон? — Это случайно вышло. Печник обречённо развёл руками, не найдя, что такого, удивительно похожего на правду, сказать. Едва ли он мог сейчас коварно сымпровизировать, тем более что врать убедительно у него никогда не выходило. В голове одиноко болтались остатки холодного бодрого рассудка, но и они не помогли. — Я знаю, что в участок ты добровольно не пойдёшь… — Бер- тольд сошёл со ступеньки и, закрыв глаза, дабы не видеть такого феноменального позора в лице своего бывшего коллеги, милостиво отрезал: — Я сегодня добрый. Чтоб глаза мои больше тебя не видели. Даглас, согласно кивая, поднял безмолвную, как живая фарфоровая кукла, Лойс на руки и вынес её из вагона, пока машинист не видел. Они скрылись за погрязшими в синих сугробах деревьями двумя ловкими невидимыми зверьками, а Бертольд шумно закрыл двери и, грузно хрустя снегом, пошёл обратно внутрь паровоза. Машина умчалась, дробя воздух в грохочущие частицы и взбивая под колёсами снежные вихри, похожие на грязные мелкие облака. Даглас обернулся, недовольно оглядывая ровные сырые стволы, чёрными мохнатыми столбами вросшими в замороженную землю. От полос кривых колючих ветвей деревьев, подпирающих смурное и оплывшее синими вспышками небо, так чесались отвыкшие от тьмы глаза, что невольно хотелось раздавить их пальцами. Воздух упал душным и мертвенно морозным пологом, резал горло и жуткой трескучей болью цеплялся за лёгкие. Печник примерно представлял, куда им идти дальше, но мысли у него путались, как игла в нитках, и мычали что-то дурацкое и бессвязное. — Ну вот, — разочарованно подытожил он, поставив Лойс на землю. Притихшая девочка враз до яростного помутнения возму- тилась такому обороту событий и ничтожной реакции мужчины и уставилась на него с укором такой безжалостной испепеляющей силы, что пламя ада показалось хлопушкой. — Что «ну вот»?! — Пойдём пешком. На следующей станции пересядем, авось, — не теряя стойкой жизнерадостной надежды предложил Даглас, начиная спешно идти по снегу вдоль рельс. Девушке ничего боль- ше не оставалось, как бежать за ним, зябко кутаясь в шарф. Они почти бегом прошли вперёд в звеняще падающую чёрным шёлком тьму, пока Лойс не произнесла со всей давно взбунтовавшейся гневной серьёзностью, на сколько хватило обиды: — Даг. Ты опять мне чего-то не говоришь. — Да? — удивленно поднял брови печник, внимательно повер- нув голову на потеряшку. Он даже замедлил шаг, поравнявшись с ней, и, наивно недоумевая, пытался не упустить ни единого слова. Подтверждать статус страшного лжеца ему претило до смерти. — Ты кашляешь кровью, — вспомнив не единожды обронённые следы болезни, похожей на запущенный туберкулёз, нахмурилась девушка, всё же не выдержав открытого тормозящего взгляда от печника и беспокойно опустив глаза. — Не бери в голову, — Даглас раздражённо махнул рукой, в нём словно пилой остервенело крошили корпус, заставляя бессильно опустить плечи. Нет, невыносимо, просто невыносимо. Неужели он должен и это объяснять? Она и так напугана дальше некуда, и свести её с ума окончательно ещё и фактом, что он болен… бесче- ловечно. — Конечно, без проблем! — напряжённо, как под взрывной ми- ной, съязвила Лойс, ощерившись и гневно сощурив глаза. — Я уже как-то смирилась с мыслью, что нас могут укокошить, потому что ты ходячая мишень! Но на этом моё терпение кончилось, всё. Требовательный злобный тон оказал на мужчину действие, похожее на мощный удар по шее. Он спрятал лицо в вороте ощетинившегося нитками свитера, стараясь не выдать пылающих алыми пятнами стыда щёк, но и дальше вдохновенно строить из себя несокрушимую стену уже казалось бесполезным. — Эх… дело в том, что я питаюсь деревом, а сгорает оно бы- стро и тлеет отвратительно. Огню не хватает сил, чтоб греть серд- це, а дым оседает в лёгких. Если бы я ел мясо, такого бы не проис- ходило. Но есть нюанс — человеческое. — И всё-таки ты меня не сожрёшь? — всё ещё мало удостове- рившись, тем более с такими неутешительными знаниями, поин- тересовалась девочка, с подозрением вцепившись глазами куда-то печнику в подбородок. — Ты уже три раза спросила, ДА, — ёмко гаркнул Даглас, утомлённо понимая, что ему ещё часами придётся убеждать, что он не кровожадный чёрт из преисподней. И что он способен защитить Лойс и не сделает ей больно… Это доказать тяжелее всего ребёнку, который в своей жизни никогда не чувствовал и не видел к себе доброго отношения. Только бездушную злобу и одиночество. *** Железная дорога вскоре свернула на мост через озеро. Оно застыло в моменте шквала, прозрачными мутными разводами синей, зеленоватыми искрами блестящей воды и белых трещин льда, складывающихся в завитки и сеть непонятного зимнего языка. Пришлось сойти на берег и идти вдоль, пробираясь через кусты и ветки, тянущиеся серебристой ломкой бахромой до самой земли. Дагласа не оставляло ощущение, что за ними наблюдают, жадно и пристально, словно голодная до бешенства стая волков из леса. Но дикие звери не выходили к озеру ночью, потому что тогда его бдительно охраняют духи утопших. Демонов они не трогали, но в таком случае разве может в чаще истомлённо ждать адское существо, не упуская двух озябших путников из вида? Ведь кроме Дагласа здесь нет нечисти… или его чутьё подвело? — Даг, мне кажется, я что-то слышала, — у Лойс панически ёкнуло сердце, когда до её ушей донёсся далёкий беспорядочный дребезг. Пульс застрял в горле и колыхался там, сбивая дыхание. — У меня же не у одной в голове звенит? — Нет… — печник испытующе осмотрелся, в дебрях леса ме- тался металлический шипящий гомон. Он слышал это, много раз, почти каждую ночь в его больных, лихорадочно разбивающихся в кошмарные картины снах гудел этот стон. Они… Даглас внезапно грубо схватил Лойс поперёк туловища и утащил в сухую расщелину в корнях развороченного в угли молнией дерева, до дрожи черепа сжал зубы, не пропуская ни искры, ни строчки дыма. Пламя спряталось глубоко за полами пальто. — Ты что делаешь, дурак! — разозлённая таким бестактным поступком рявкнула девочка, но Даглас машинально закрыл ей рот рукой. Она попыталась, взбунтовавшись, укусить его за пальцы, но перчатка не давала её клыкам добраться до кожи. Но Лойс сама перестала выбираться и благоговейно притихла, когда звон начал грохотом нарастать и приближаться, являя из липняка нечто. Это гора, слепленная из железа и тлеющего синего огня. Живые металлические кости, проклятой силой сбитые в один надрывно, тоскливо рыдающий и стонущий ком, слепо скребущий черепами и руками о стволы. Разинутые челюсти и потухшие глазницы полусгнивших трупов, пришитых друг к другу помятыми изуродованными печами, извергали грязный поток крика, от которого кровавыми вспышками болела голова и слёзы текли от священного беспомощного ужаса. На длинных паучьих ногах, взрывающих под собой землю, ползло чудовище под зверской тяжестью своей бесконечной мёртвой боли и гнилой растерянной жажды. Спереди единственный обглоданный скелет с истерично мерцающими глазами тщетно ломал руками собственные исцарапанные рёбра, под которыми печь исходила тусклым неживым светом. Монстр неспешно прошёл мимо, со скрипом и одуряющим лязгом обходя деревья. Даглас начал дышать только тогда, когда все звуки вокруг эхом исчезли, и остался только стрекот ветвей и лёгкий морозный гул, похожий на переговоры озера с ветром. Мужчина выполз из норы, резко хватанул воздух ртом и удушенно закашлялся, выплёвывая гадкие облака дыма и прогорклую сажу, смешанную со страшно чёрной кровью. Сердце снова вошло в ритм, и Даглас успокоился, сев на снег и протерев им лицо, взяв кусок сугроба в охапку. Лойс вышла вслед за печником и рухнула рядом с ним. От увиденного кошмара у неё припадочно темнело в глазах рябыми полосами, а жилы мучительно ныли от пульса. Она вся противно вспотела и дрожала, будто её ненавистно огрели металлическим брусом по хребту. Всё прошло, но безбожный страх осадком давил на грудь, мешая дышать. — Что это… — Огненная химера. Все, кто погиб при истреблении. Бес- смертная тварь, не выходит из леса, ибо боится людей. Но ищет пламя для своей печи. Раньше… это был мой народ. Даглас до катастрофического шока испугался того, как холодно и дико прозвучал его собственный голос. Он так отчаянно мирился с мыслью, что этого немыслимого чудовища не существует… что оно со временем начало казаться ему всего лишь хищным видением его травмированного сознания. Но он не сумасшедший, и сплав на паучьих ногах, измученный плач которого догонял его каждую ночь, всё равно дал знать о себе. Сердце уже не так поверженно болит, он обманывал себя достаточно долго. Но Лойс… Даглас тяжело посмотрел на девочку. Она понемногу отходила от потрясения, на её глаза начали наплывать прозрачными крупными бусинами слёзы. Печник добродушно раскрыл объятия, и Лойс взволнованно юркнула в них ненадолго, чтоб прийти в себя и перестать так забито бояться. Даглас умело развёл костёр, чтоб пожарить ветчину и хлеб, которыми набил карманы ещё утром прошлого дня, стащив еду из столовой. Из салфетки на ветку насадились мясные кусочки и мякиш, печник отдал Лойс фляжку, где обычно держал перекись, чтоб сводить кровь с ткани. Однако тщательно её помыть и наполнить чистой водой труда не составило. Мужчина всегда бережливо и впрок готовился к любому путешествию. Подпаленная огнём топки трава и ветки журчали и потрескивали, девушка держала двумя руками палочку над очагом тепла и со смаком тянула носом приятный солёный запах подпалённой ветчины. — А ты будешь есть? — поинтересовалась Лойс, заворожён- но, как опущенная в сон с открытыми глазами, глядя на печку под рёбрами у мужчины. Она таила в себе гораздо больше удивительного, чем каждые не похожие друг на друга брызги пламени. — Кидай, — вместо ответа печник деловито протянул Лойс несколько сухих палок без коры и открыл заветную решётчатую дверцу. Изнутри лизало металлические стенки игривое дымное пламя, похожее на злобного зверька, томящегося в нетерпеливом ожидании. Рыжие взлохмаченные ленты вились вместе с тлеющи- ми чёрными облачками, норовясь откусить девочке палец. Лойс ловко размахнулась снизу и забросила веточки прямиком в пламя. — Трёхочковый! — печник изумлённо и даже обрадованно прихлопнул в ладоши. Ему до благодушного возбуждения нрави- лось открывать что-то новое в своей спутнице и понемногу выта- скивать её из норки, куда она стыдливо и гневно забилась. Даглас хрипло закашлялся, выпуская наружу недовольно ревущие струи дыма насыщенного дегтярного цвета. — Играла в «городки» в дет- стве? — Не, лупила крыс в одиночке, — отрешённо, но не без доли кроткого смущения от похвалы, ответила беглянка. — Там если не попадёшь грустно будет. — Давай ещё. Лойс с готовностью взяла охапку палок и начала их по одной метко забрасывать в печку… Острый край ветки случайно оцарапал ей палец, и ничтожно маленькая капля крови, сорвавшись с её мизинца, провалилась в пламя вместе с деревом. — Щ-щ-щорт, — Лойс приложила саднящую ранку к губам, чтоб боль скорее ушла. Даглас ощутил, словно что-то буйной ледяной струной протянулось через его позвоночник, нервно подрагивая. Кости разбились в пепел, и он одним безвольным движением встал, словно его вздёрнули за шею. Тело онемело, а голова наотмашь влетела в дремучую темноту, мгновенно ослепившую глаза. Увидев, как понемногу пустеет прозрачной пеленой взгляд мужчины, Лойс виновато понурилась и неловко шепнула, добивая себя последними браными словами: — Извини. Печник вцепился руками в лицо, чувствуя с отвратным солёным привкусом во рту, как его клыки ножами разрывают дёсны. Он сгорбился, словно сломанный пополам, ноги ослабли двумя размокшими плетями. Что такое… опять оно, и страх парализует сердце, заставляя его задыхаться в конвульсиях. Успокойся… перестань… Паника рождала в голове чёткие до тошноты образы изрубленных в мясо ржавых тел, страх срыва обдал голову воспалённым морозным холодом. Не впускать это в голову… не бояться… Никто, никто не погибнет больше… Припадок так же быстро улёгся, как и начался, истрёпанные ноги встали на место, а покалеченное сознание выползло из вязкой тьмы на спокойный огненный свет. — Всё хорошо?.. — Лойс обеспокоенно вгляделась в лицо Да- гласу. Она видела, как звериные когти разорвали пальцы его пер- чаток, а из-под волос выползли короткие, облитые чёрной кровью рога. Девочка уже замечала его таким, но в метущемся огненном свете превращение выглядело ещё кошмарнее и неестественнее. Он опять обратился в чудовище, как тогда, в вагоне. Но печник выглядел вовсе не хищно… лишь испуганно и жалко, как изуродованная собака, безысходно запутавшаяся в колючей проволоке лапами и тихо молящая о пощаде. Как Лойс могла хоть на секунду задуматься о том, что он способен выпотрошить её?.. Даглас медленно осел на землю и зябко подобрал колени к груди, обернув ноги длинным тонким хвостом, покрытым металлическими пластинами, ало мерцающими в искристом пламени костра. — Да… — Даглас забито испугался своего голоса, машинально вонзив когти в горло, тон просел и стал стонущим, рычащим. Он резал слух, как притупленной пилой, долго и раздражающе. — Я держусь. Лойс поняла свою ошибку и опустила взгляд, наполненный тревожной горечью. Даглас ненавидит вкус крови, она возбуждает его дикие чувства, которых он сторонится. Скорбь во всём его существе пропитала и её сердце безутешным печальным криком. — Извини, я… — Не переживай, пустяк, — связки перестали безобразно дро- жать, и голос, наконец, вернулся в норму. Это успокоило разрушен- ные эмоции Дагласа, и он ободряюще улыбнулся потеряшке. Даглас долго думал, что он сильнее голода и страха, но постепенно они одержали над ним верх. Но даже это не заставит его причинить кому-либо вред. Особенно Лойс. Девушка не стала улыбаться в ответ. Его посредственное отношение, которое может стоить ему жизни, отторгало её до злобного разочарования. Она не могла точно объяснить причину, почему так ненавидит его поведение, может, потому, что он лжёт. Скрывает от неё правду, пытаясь защитить незнамо от чего, как маленького ребёнка, но ведь она даже не достойна этой опеки, она… Даглас примирительно протянул девочке свою чёрную когтистую руку, похожую на лапу пантеры. — Не обижайся, ладно? Лойс всё ещё с опаской давала чужакам прикасаться к себе, поэтому просто энергично кивнула. Ссориться на такой неустойчивой почве не хотелось, и она приняла его доброту на этот раз. *** Отец Йонес, казалось, никогда не уставал. Как конвейерная машина, питаемая бесконечным топливом, на износ, он помогал людям, проповедовал и пешком обходил соседние города. Но сейчас только одно заняло его мысли и властно остановило работу бессмертного механизма. Правду ли сказала Нона Тайджер? Никто не смеет испустить ложь из своих уст в присутствии святого, тем более человек такой близкий к самой жизненной сути — врач. Но сомнения вызывали у отца утомительную головную боль, дробящую череп стальным долотом. Неужели остаётся только ждать, пока она сама не допустит ошибку? Не важно, сколько пройдёт времени, но последний демон получит своё. Йонес равнодушно взглянул на стеклянные настенные часы своего кабинета. Прозрачные шестерни, гулко ворочаясь, подвинули стрелку на полночь. Время позднее. Мужчина поднялся, размял затёкшие плечи и неспешно направился наверх. В конце коридора распростёрлась лестница из гладкого, как замёрзшая вода, белого камня. Этажом выше располагался огромный зал, на мозаичном тёмно-синем полу стоял длинный стол с вычурно вырезанными ножками. Возле приткнулось столько стульев, сколько и не бывало народу в храме, с потолка, подпертого тонкими колоннами из голубых пластин, свисала люстра, похожая на беспорядочное сверкающее бешенство хрусталя в ярком электрическом токе. Окна здесь практически никогда не открывались и вечно задёрнуты толстыми чёрными шторами, словно свет мира способен потревожить то, что зыбко дремлет прямо посреди стола. В столовую не ступали шумные ноги толпы, тихо и холодно, как в тревожную зимнюю ночь посреди умирающего поля. В чём тогда смысл этой комнаты, если посещает её только один человек, безраздельно главенствуя в самом начале бесконечного стола? Но никто бы не вынес и мгновения тут. Рядом с великой трапезой, растворяющей рассудок в испуганную грязную дрянь. Отец Йонес сел за стул, придвинулся ближе. На куске кружевной скатерти перед ним стоял поднос, накрытый матово блестящей крышкой. Он сам приносит сюда свою пищу, но целый день уходит на то, чтоб притронуться к ней на трезвую голову. Святой медленно снял крышку, изящным движением взял вилку и нож с салфетки и начал понемногу отрезать шматы от сырого полежалого куска мяса, пропитанного до черноты кровью. По белой широкой тарелке пошли алые мутные пузыри, разбиваясь о зубцы столовых приборов. Горло Йонеса брезгливо сжалось, словно под мокрой удавкой, а по спине пробежала склизкая щекотливая дрожь. Мерзкая, но терпимая цена за то, чего он достиг. Отец Йонес поднёс ко рту вилку с наколотым на неё жилистым красным куском мяса, и, схватив его зубами, проглотил, не пробуя языком. Всё равно ощутимо поплохело, в голове поднялся хрипящий гул, по дёснам расплылся кислый и влажный привкус железа. Тело невольно привыкло к этому, но голова, безнадёжно подбрасывая ненужные нормы морали — нет. Бледные глаза святого наполнились густыми чёрными слезами, тяжёлой смолой текущими по лицу вниз. Грязные дорожки переплетались в узоры страшной паутины на лице, вздрагивали на пульсирующих прозрачных венах шеи и, срываясь, падали на стол. Боль не трогала его, только внутренее скорбящее чувство пугливого подобострастия, попытки усмирить бренные человеческие мысли. Он величественно называл это мытарством. Страдания, которые не может вытерпеть смертное существо. Вечен. Он вечен и идеален, люди идут за ним, не выбирая дороги, потому что покорно верят ему, ищут у него защиты, знака свыше, проливающего капли света на бесцельно прожитую жизнь. За эту вечность и веру… он готов бороться до конца. Голова склонялась над столом всё ниже, словно моталась на сломанной шее. Удержать её становилось трудно, виски налились грубой ледяной тяжестью, словно морозная глыба вросла отцу в затылок. Ну же, нельзя засыпать… Как только отец, чей лик уже мало походил на исчерченный лунным светом хрусталь, поднёс к почерневшему рту ещё один крупный кусок мяса, в двухстворчатую дверь из белой древесины робко постучали. — Поесть спокойно не дадут… — Йонес тщательно вытер лицо салфеткой и, прикрыв мясо крышкой, позвал: — Прошу вас! Внутрь, спотыкаясь о свои же ноги, вбежал послушник лет пятнадцати, с коротким конским хвостиком на голове и таким перекошенным лицом, будто в детстве его со всего размаху влепили носом в пол. — Святой отец, в часовне уже все собрались! Вас ждут! — сип- ло выпалил мальчик, так взвинченно жестикулируя руками, что чуть не оторвал ручку от двери, за которую постоянно крепко дер- жался, словно тонул в болоте. — Да, конечно… Служба… Дай мне пять минут, отроше. Святой отец подождал, пока дверь за парнем закроется, после чего наскоро проглотил оставшиеся куски мяса, жутко горчившие в горле, и вышел из зала, засунув промасленную блестящей чернотой салфетку в карман жилета. На проповедь он выходил в платье, но в этот раз пришлось прийти более официально, в сером костюме-тройке, что нисколько народ не смущало. Широкими отчеканенными шагами, отбивая каблуками маршевую дробь, святой отец шумно вошёл в высокую белую дверь часовни с косяками, облицованными маленькими многокрылыми ангелами. Он здесь бог, повелитель света и тишины. Тотчас же в здании вспыхнули диковатым синим пламенем свечи, сумрачной волной проливая свет на белоснежную паперть, длинные и узкие витражные окна из тонкого голубого стекла, ровные скамьи, серебристые ступени лестницы, нападающие звериным прыжком сверху своды потолка и икону. Гигантский иконостас во всю стену, изображающий любимую картину Йонеса — он, крылатый и безупречно прекрасный, святым знамением побеждает страшных до бессознательного омерзения огненных демонов. Такие же благосклонные, но утопленные в смерти глаза, миролюбиво смотрели на горожан с холста и паперти. Люди — женщины в белых платках, наивные дети, суровые мужчины и поражённые старики — сидели нервно журчащей гурьбой, с чистым вожделением и паническим благоговением подняв многочисленные глаза на своего бога. Йонес встал за паперть, медленно, со смаком втянул носом холодный, сырой воздух, пропитанный запахом снега и размокшей лепнины, перебил на языке болезненный и грязный вкус крови, и раскрыл своё сердце. Такое красивое название, и святой всё ещё им нежно гордился, как своим лучшим идеальным детищем. Читать песни из книги приносило блаженное удовольствие не только ему, но и слепо внимающим людям. Это ли не истинное счастье, когда ты можешь владеть всем, просто раскрыв рот?..