Глава 5 — Раз, два, три

Я уснула в камере пыток,

Где на стенах тиски и клещи,

Среди старых кошмаров забытых,

Мне снились странные вещи.

      В голове играла назойливая музыка. Тихая музыка со знакомым мотивом, вспомнить текст к которой представлялось для меня непосильной задачей.       Стены комнаты общежития, кажется, были знакомы, до каждой перекладины. Солнце садилось и из-за тонких бумажных штор просачивалась болезненная полоска серого света, от которого начинали болеть глаза.       Звуки, запахи, лица, воспоминания — все это давило, как мокрая ткань на лицо. Я приехала в Токио, как возвращаются в знакомый омут, а город встретил меня не лаской, а теснотой. Будто здесь не было ни одного угла, где можно спрятать то, что я принесла с собой.       Нужно просто спать, отдохнуть, набраться сил перед следующим шагом, перед новым прыжком в неизвестность. День был коротким, но выжал меня до последней капли. Я сидела на кровати, смотрела пустым взглядом в холодную серую стену, чувствуя себя так, словно меня медленно вынимали из собственной кожи.       Закрываю глаза, падаю на белую старую простынь.       Ориентироваться приходилось на какое угодно из оставшихся чувств, пока и они не отказали, и в этой темноте не возникли очертания маленькой девочки, забившейся в угол своей кровати. Она сидела, вцепившись пальцами в одеяло, и слушала крики за стеной с широко раскрытыми глазами.       Я узнала этот страх не сразу. У него был привкус старой ткани и сырости. Картина что-то смутно напоминала, но ясно чувствовалась лишь тревога, ей пропахло все. И все же музыка не отпускала. Она возвращалась, как назойливая муха, пока я наконец не поймала слова…

      Раз, два, три.

      И я просыпаюсь.

Я уснула ночью глубокой,

В страшной чаще,

Зарывшись в листьях,

Среди диких чудовищ голодных,

О своей не заботясь жизни.

      Я открываю глаза. Темнота новая, спокойная. Холод, мокрый воздух и тяжелое вязкое ночное небо над головой, закрытое ветвями вековых деревьев, прекрасно и мирно. В глубине чащи слышались звуки ее обитателей, возможно таких же неестественных, как и я сейчас. Но все это удивительно манит, словно возвращение к чему-то знакомому, истинно важному, терпеливо выжидающему внутри. Под ногами шуршали листва и иголки, изо рта с теплым дыханием выходи пар, ноги вели меня к воде. Черному озеру, с легкой рябью от ночного ветра, и его зов я слышала внятнее любой человеческой речи. В его зове было что-то до смешного простое: узнавание, принятие, возвращение. Как будто не мне предлагали войти, а меня наконец-то ждали.       Вода холодным прикосновением лизнула пальцы ног, пробираясь глубоко под кожу, растекаясь по венам, достигая, кажется, самой моей сути. Не было в этой жизни ничего более прекрасного и умиротворяющего, чем зайти в него, скрывшись в глубине с головой. И я шагнула дальше, уже не споря с этим. Кому вообще нужно сопротивляться тому, что и так всегда было сильнее? Холодные стены воды сомкнулись надо мной.

Раз, два, три.

Я уснула на поле битвы,

В самом центре кровавой бойни,

Среди раненных и убитых,

Полежать хотелось спокойно.

      Я снова открываю глаза, ослепленная ярким светом и звоном в ушах, чувствую, на руках что-то теплое и липкое. В груди адским мотором билось что-то горячее, звериное, и с каждым ударом становилось только злее. Я почти не могла двинуться: черные руки, бесплотные и тяжелые, держали меня, как ремни. Но мне и не хотелось сопротивляться.       Слишком отчетливо пахло страхом и кровью и я была в бешеном восторге от этого букета, словно дикая собака. Мир начинает проясняться по частям: лицо саднит, болит тело, даже дышать больно. Крови действительно много, она на моих руках, на лице. И она не моя.       Передо мной на коленях в траве сидела девушка. Руки до середины предплечья были изуродованы до неузнаваемости, а она кричала так громко, как только может кричать человек. Звенело в голове и закладывало уши. Я не понимала, кричала она что-то конкретное или это был вопль агонии. Но, глядя на нее, я не испытывала ни сочувствия, ни жалости, только злорадное удовольствие и упование той формой справедливости, которая мне казалась правильной. Она кричала и смотрела на меня, только сейчас я увидела следы человеческих зубов на том, что осталось от ее рук.       Те же самые путы опустили меня на нагретую солнцем траву, и я почувствовала резко накатившую усталость. Мир теряет очертания, веки смыкаются,

Раз, два, три…

      В очередной раз открываю глаза. Все это не имеет значения, вот она — ночь. Я снова в колледже. Наконец-то кошмары закончились. Знакомые пустые серые стены и только тусклый свет месяца заглядывает в открытое окно.       Я села на кровать, приходя в себя от навязчивого сна, надоедливой мелодии, от очередного ночного пробуждения, от прожитого дня. По ногам приятно разливался холод от остывшего за ночь проветривания пола. Тапки ни к чему, босиком.       Забыв о всех планах, стоя в темноте и пустоте под блеклым ночным светом я почувствовала внутреннюю, необъяснимую, практически иррациональную потребность выйти на улицу. Лунная ночь манила как лампа манит мотылька.       Воздух был таким хрупким, практически звенящим, каждый вздох, казалось, мог разбудить соседей. Как же спокойно.       Выйдя на улицу чувство блаженного бессилия нахлынуло на меня с головой.       Сколько раз за последние годы я произносила это слово? Сколько раз пыталась убедить себя, что новые люди, город, квартира станут домом?       Нисколько.       Втягивая носом воздух, холодный и острый, чувствуя мертвецкий холод каменной дорожки и шелест редкой листвы я позволила себе на мгновение остановиться от той бесконечной гонки, в которой жила несколько лет. В груди предательски защемило, а подбородок задрожал. Наконец можно остановиться и пожалеть себя.       Я шла по каменистой дорожке прочь от общежития бессловесно роняя редкие слезы по чему-то давно и искусно умерщвленному внутри, не глядя вперед себя. Камень забрал остаток тепла из ног, а кожу покалывал холодный ветер. Но я не боюсь холода. Я шла в неизвестном направлении, повинуясь исключительно тому же внутреннему чувству, пока дорожка не прервалась. Впереди была небольшая храмовая площадка, а на другом ее конце стоял человек.       Сердце пропустило удар. Я знаю его. Непослушное глупое сердце начало наверстывать упущенное, кровь ударила в голову так быстро, что за какое-то мгновение сознание стало хрустально чистым. Я точно знаю его. Наверное, только поддержка долгих, слишком долгих лет разлуки не дала коленям подкоситься. Казалось, я забыла, как дышать, грудь сковало нерушимым доспехом, а ноги вросли в землю. Что делать? Мир стал чудовищно тихим, даже ветер исчез. Вместо роя не оформившихся ни во что мыслей в голове воцарилась звенящая тишина, я слышала только как кровь с тихим стуком пульсирует где-то возле висков.       Нет…       Мужчина неловко улыбнулся мне, приподняв руку в знак кроткого и вежливого приветствия, что-то сказав, но я была слишком далеко, чтобы разобрать сказанное. Больше всего на свете я хотела услышать этот голос. По коже побежали мурашки.       Я несмело шагнула навстречу. Еще раз и еще, не смея оторвать взор, боясь, что через секунду он исчезнет, стоит на мгновение закрыть глаза, но он не исчезал.       Почти не изменился, был так похож на себя, того себя, которого я помню. Ветер трепал волосы, так сильно отросшие, и одежду, обычную одежду вместо студенческой формы. Простая свободная футболка, такая же как у меня, только новее. Под темными глазами появились едва уловимые морщинки, а взгляд стал строже, но вернул себе ту непередаваемую теплоту, что осталась в памяти на много лет. Я не верила своим глазам, не могла поверить. Он вернулся, вернулся прежним, я чувствовала это на кончиках замерзших пальцев.       Надо было что-то сказать, но голос пропал. Одними губами я прошептала его имя, не в силах выдавить ни звука. Наверное, от моего потрясенного вида он рассмеялся, ужасно заразительный смех, я не могла сдержать улыбку. Паника отступала, забирая с собой бешено колотящееся сердце и подгибающиеся колени, оставляя трепетное неудержимое волнение. И все равно — это был он.       Он.       Он.       Он шагнул навстречу, протягивая руки, и в этот момент что-то внутри меня оборвалось окончательно и беззвучно. В носу снова защипало. Не помня себя, я уже бежала, пятки больно бились об замерзшую землю. — Сугуру!       Голос надломился на первом же слоге. Я не знала, плакать мне или смеяться. Выбирать не приходилось. Я зажмурилась.       И вот он совсем близко, первое, что я почувствовала — такой знакомый, уже почти забытый сладковато-пряный запах, почти забытый и оттого невозможный. От него у меня закружилась голова, а внутри все сжалось так резко, будто тело вспомнило раньше, чем разум. Следующим должно быть тепло его рук. Сейчас, навсегда и…

Раз. Два. Три.