Глава 7 — Чужая искренность

      Фусигуро не спалось. Время близилось к утру, но что-то из увиденного сегодня мешало ему заснуть. Мэгуми сам не до конца понимал, что именно. Перед глазами мелькала полная страданий уродливая маска, заменившая лицо мужчины, руки Мидж и взгляд, полный тревоги, а после — отвращения, адресованный не кому-то, а ему лично. Возможно даже за дело.       В голове зрело какое-то не до конца оформившееся чувство, а в животе скрутился тугой ядовитый узел недовольства самим собой, не дающий больше лежать.       Пока голова гудела, а губы пересохли, было принято волевое решение сходить за водой и снова попытаться заснуть. Страдальчески потерев лоб, Мэгуми неторопливо вышел из комнаты. За соседней стеной слышалось мерное, спокойное, но такое громкое сопение Юдзи.       Дверь на кухню была почему-то закрыта. На секунду воспротивившись натяжению — резко распахнулась, обдав мага волной холодного зимнего воздуха.       Первое, что он увидел — была река длинных черных волос, развевающихся на ветру от поднятого сквозняка. После были глаза — неприветливые, практически прозрачные глаза Мириам, за секунду окатившие вошедшего волной пренебрежения. Девушка отвернулась, снова устремив взгляд в открытое окно. Только сейчас Мэгуми понял, насколько в кухне стало холодно.       Решив не менять планов, поежившись, он набрал воды и стал изучать Мидж, нарочито растягивая распитие содержимого стакана.       Мириам так и сидела на стуле, повернутому к окну, беззастенчиво закинув ноги на подоконник. Розовую кофту сменила свободная белая майка, явно принадлежавшая кому-то более плечистому. Мертвецки-бледная кожа приобрела почти благородный оттенок, а длинные черные волосы, ранее собранные в косу, неровным полотном опускались ниже пояса, пряча спинку стула. Ни перчаток, ни привычного барьера между ней и миром. Только четки, медленно перебираемые длинными пальцами и демонстративное равнодушие.       Все это делало ее похожей на нечто потустороннее — совсем не на ту Мидж, которая так нелепо и чуждо выглядела в стенах этой же кухни вчера утром.       Вместо нее в окно смотрел призрак. — Можно вопрос? — наконец решился заговорить Мэгуми, все так же не отходя от стола. Мириам не ответила, не шелохнулась, казалось, даже не слушала. Ее пальцы все так же мерно перебирали четки.       Тишина затягивалась, но что-то держало его здесь — не любопытство, а неловкое, саднящее чувство, которое он не мог ни проглотить, ни выплюнуть. Он уже собирался заговорить, но Мириам опередила: — Если ты пришел извиняться — я не в настроении.       И голос ее не был безучастным: кажется, он вобрал в себя весь холод этой комнаты, и единственное, что в нем теплилось это нескрываемое раздражение.       Фусигуро это почти возмутило. — Я пришел попить воды, — бросил он с той же интонацией, надеясь, что между строк она прочитает: «не льсти себе».       И, видимо, между строк Мириам читала отлично, потому что пальцы на четках остановились и вот уже от этой тишины стало по-настоящему неуютно. — Попил? Теперь иди спать, — бросила она не оборачиваясь, но он не двинулся.       Даже просто из чувства внутреннего противоречия он имел право тут находиться.       Ему вдруг захотелось сказать что-то резкое, что-то, что проломило бы эту ее ледяную стену, заставило бы ее посмотреть на него не свысока, а как на равного. Слова нашлись быстрее, чем он успел их обдумать. — Ты можешь злиться сколько угодно, но я видел, что ты сделала и я не собираюсь притворяться, что это нормально.       Мидж замерла и кажется даже воздух между ними зазвенел от напряжения. Прикусив губы, девушка скривилась, по ее лицу было видно — она собралась что-то сказать, но в последний момент передумала. В ней шла борьба в попытке сохранить холодное самообладание, это было видно по напряженной челюсти и мелькнувшим желвакам. В очередной раз она сжала зубы в надежде остановить вырывающуюся ругань, но, в конце концов, открыла рот и остановиться уже не смогла. — А я тебя не просила считать это нормальным. — С каждым словом голос ее становился гуще, медленнее, но под ним дрожала струна, готовая лопнуть в любой момент. Она с силой втянула носом воздух, проводя большим пальцем по бусине четок, — Только почему-то получается, что следишь за мной ты, подслушиваешь тоже ты, а оправдываюсь я.       Мэгуми замер, словно она только что прописала ему подзатыльник. Не болезненный, но унизительный. Уши запылали.       Мидж фыркнула, отмахнувшись, будто от глупой мысли: — Забудь.       Четки снова защелкали между пальцев, и от этого безразличного, холодного звука он начал закипать. Ее слова укололи между ребер — горячо, болезненно. Он не мог просто взять и уйти, оставив последнее слово за ней. И — хуже того — отчасти это было правдивое слово.       Он поставил стакан на стол. Вышло громче, чем планировалось. — Во-первых, я не просил тебя оправдываться, — процедил он, чувствуя, как изнутри поднимается волна ответного раздражения. — Я говорил, что это было ненормально. А во-вторых, Годжо… — Ах, Годжо? — Мириам глянула так резко, что он дернулся. — Поспрашивай его еще, он тебе столько интересного расскажет — будет из чего выбрать, чтобы шарахаться. — Я не шарахаюсь, — тут же огрызнулся он, но одернул себя и набрав в грудь побольше воздуха, постарался звучать ровнее. — Я пытаюсь понять, чего от тебя ждать. — Н-да? — Она вскинула брови, и в голосе ее мелькнуло что-то почти веселое — но — слишком сухое, чтобы быть настоящим весельем. — И совсем не боишься, что однажды я приду и за тобой? — Нет! — Врешь.       Сказано это было неожиданно легко и отчужденно, почти разочарованно. Одно короткое слово загнало его в угол, разом потушив раздражение и обнажив то единственное, что Мириам, кажется, видела с самого начала, — страх.       Она не ехидничала, просто смотрела, ожидая оправданий. Хоть каких-нибудь. Но у Мэгуми их не было. Он загнанно отвел глаза, почти признавая поражение и Мириам отвернулась к окну, будто окончательно разочаровавшись, оставляя горькое послевкусие. — Ну вот и не надо делать вид, что тебе нужен был повод, чтобы решить, как ко мне относиться.       Она сказала это удивительно ровно, но с едва уловимым сожалением — без злости и без насмешки, словно констатировала давно известный факт.       Мэгуми замер, глядя на ее застывший профиль. Внутри что-то медленно, болезненно переламывалось. Страх никуда не делся, но теперь, когда он был назван вслух, почему-то казался ничтожным, почти стыдным.       Но Мириам не стыдила. Она сидела уставшая, холодная, бесконечно одинокая в этом понимании собственной чужеродности — кажется, давно привыкшая к такой реакции. Она смотрела в окно так неотрывно, что маг вдруг понял, что она снова и снова возвращается к тем словам, брошенным ей на складе, к угрозам, загнавшим ее в угол и к своему личному кошмару, который не хотела или не могла делить ни с кем.       Он ничего про нее не знал. Единственное объяснение происходящего дал Сатору — завуалированно, но достаточно ясно, чтобы Фусигуро понял, насколько опасным может быть ее гнев.       И все же Мэгуми почувствовал острый укол вины. А следом — жгучее, почти физическое желание исправить эту брешь. Что-то виновато и беспокойно шевельнулось внутри. — Яга говорил, — начал он, и слова предательски застряли в горле. — Что страх держится на незнании.       Мириам на мгновение притихла, а потом медленно повернулась к нему. На губах у нее дрогнула тень улыбки — не насмешливой, скорее удивленной. — Никогда не замечала за Ягой такой глубины мысли.       Мэгуми невольно фыркнул, и от этого короткого, почти невесомого смешка в кухне сразу стало чуть легче дышать и только сейчас он заметил, как крепко сжимал край столешницы. — Сам в шоке, — буркнул он, отводя взгляд и скрестив руки на груди. После этого говорить стало только сложнее. — И утром я пошел не за тобой, а за Итадори. Если не веришь… — Верю, — перебила она почти сразу, а потом, будто спохватившись, добавила мягче: — Конечно, верю.       И это прозвучало так просто, что Мэгуми на секунду растерялся. Перед ней, кажется, вообще не стоял вопрос веры.       Он втянул носом воздух, будто перед прыжком, слова сами складывались в предложения и срывались в тишину между ними: — Он сосуд древнего проклятия. И если что-то случится… даже если не смогу помочь, я должен быть рядом. Просто обязан. — Почему? — почти шепотом спросила Мириам.       Она больше не улыбалась. Только смотрела на него прямо, не мигая, с какой-то болезненной внимательностью.       Ответ устремился к ней сам, прежде чем Мэгуми успел его обдумать: — Потому что однажды я уже не успел. А расплачивается он.       Фраза повисла между ними и тяжело осела, словно камень. Парень раздраженно выдохнул, тут же пожалев о сказанном. Он никогда не любил говорить о себе, особенно так.       Молчание девушки затянулось, Мириам только прикрыла глаза, словно примеряла сказанное на себя и, когда заговорила, голос ее стал тише. — Это ужасно.       Она помолчала еще немного, будто перебирала известные ей слова, и добавила: — Так не должно было случиться. И это совсем не тот груз, с которым должен жить человек.       Мэгуми отвел взгляд и ничего не ответил. Сочувствие было почти так же тяжело переносить, как и вину. Хотелось сказать, что все в порядке, но это было бы ложью. И Мириам, кажется, заметила это. Во всяком случае больше она не возвращалась к Итадори и тому, что осталось недосказанным.       Помолчав, она вдруг медленно потянулась, опасно отклонившись назад вместе со стулом, словно разговор вдруг перестал быть допросом. Она вдохнула медленно и потом коротко улыбнулась: —Тогда спрашивай.       От неожиданности парень опешил. — Что? — Что хочешь, ты же искал «понимание», — Мидж встала, неуверенно переминаясь на онемевших ногах, и закрыла окно. Резко в кухне стало ощутимо теплее. По рукам пробежали мурашки и только сейчас Мэгуми понял, насколько сильно замерз. Мириам холода будто не замечала, от этого становилось еще более зябко. — Я все расскажу, можешь спрашивать.       Маг растерянно захлопал глазами. Если несколько часов в голове роились десятки вопросов, то сейчас они затерялись в сознании как пугливые рыбки в пруду. В коридор они вышли молча. — Тогда один вопрос… — Даже два, если успеешь, — улыбнулась она совершенно обезоруживающе.       Не до конца понимая почему, Мэгуми чувствовал, как разрушается щит его недоверия. Он ее больше не боялся. Ни колючего взгляда бесцветных глаз, ни оголенных рук.       Умных вопросов в голове так и не нашлось. Проклиная себя за глупость, он мысленно несколько раз стукнул себя по лбу. — Слушай… — Он запнулся, потер переносицу и страдальчески выдохнул. — Я знаю, что это звучит по-идиотски, но ты случайно не вампир? — выпалил он и тут же зажмурился, готовый провалиться сквозь пол.       Мириам замерла на полушаге и обернулась, губы у нее были поджаты в с трудом сдерживаемой улыбке. — Нет, случайно не вампир, — ответила она настолько серьезно, насколько могла, наконец проглотив хохот. — Мне стоит спрашивать, откуда такой вопрос? — Ты сидишь в темноте, не чувствуешь холода, не спишь по ночам… — зачем-то принялся перечислять он, будто оправдываясь. — Пьешь кровь, — невозмутимо подсказала она.       Маг смущенно отвернулся: — Забыли.       Мириам понимающе кивнула, все так же стараясь не смеяться. Только сейчас Мэгуми заметил, насколько она устала. Улыбка еще держалась на ее лице, но под глазами залегли тонкие тени. На мгновение она снова показалась ему тем странным, глубинно безобидным созданием, так не подходящим миру людей и, почему-то, гораздо старше себя самой. Но стоило ему это заметить, как ощущение тут же исчезло.       Наконец на языке завертелся главный вопрос — тот самый, который он так и не задал. Наверное, потому что до этого момента не был уверен, что хочет знать ответ.       Дойдя до комнаты Мириам, он остановился. Девушка уже взялась за ручку двери, когда он негромко окликнул: — Что такого мне может рассказать Сатору?       Ответила она не сразу. Медленно обернулась и внимательно посмотрела на него. Не испытывающе, не настороженно — скорее так, будто пыталась понять, зачем ему это нужно.       Мэгуми и сам не смог бы ответить.       Просто ему казалось, что после всего сказанного этой ночью недомолвки будут хуже любой правды. Если она сейчас отвернется или солжет, значит, все это — и разговор на кухне, и его собственная откровенность — ничего не стоили.       Мириам молчала несколько секунд, не отводя взгляда от Мэгуми, и наконец ответила — спокойно, с той самой обезоруживающей честностью: — Я заставила человека съесть свои руки.