Глава III. «Keep 'Em Flying!»

19 августа 1942 года

Форт-Лодердейл

Здание военно-морского госпиталя №17 было новым, выстроенным в конце тридцатых в модном тогда стиле ар-деко. С его обтекаемыми фасадами, закруглёнными углами и панорамными лентами окон оно больше походило на роскошный санаторий, чем на военное учреждение. Флоридское солнце билось в его стёкла, бликуя на рядах пенициллиновых флаконов, и грело стерильные простыни, отчего в три часа дня процедурный кабинет стал напоминать духовку. Даже открытые настежь окна не помогали — с улицы тянуло не прохладой, а нагретым асфальтом и издевательским стрекотанием цикад. Надвинув накрахмаленный чепец, Мэрилин повернула кран и смыла остатки цинковой мази. Позади неё, натягивая форму, корчился двадцатилетний морпех, обгоревший во время пляжного волейбола в свой первый же увольнительный. — Еще раз увижу тебя без рубашки, Майерс, — отчитывала его медсестра, — и лично попрошу доктора прописать тебе касторки. Для укрепления дисциплины. — Неужели вам совсем меня не жаль, сестра? — Мне жаль бинтов, которые уйдут на твою спину, а не на парней с разбившегося «Эванджера», — Мэрилин пересчитала марлевые рулоны на полке. С этими бестолковыми «икарами», что регулярно втыкают свои самолеты в болота Эверглейдс, запасы медикаментов таят с тревожной скоростью. Заслышав рёв грузовиков, медсестра выглянула на улицу. Строй трёхосных «студебеккеров» выезжал вдоль газона, подстриженного с армейской педантичностью, и сворачивал к воротам, где за маревом зноя угадывалась полоса песка и гладь Атлантики. В небе над ней неизменно висели два дирижабля типа К — «ЗП» береговой охраны, прочёсывающие мили океана в поисках немецких подлодок, чьи перископы по слухам всё чаще мелькали в этих краях. Прямо под окнами, за проволочным забором, отделявшим госпитальный городок от остальной базы, раскинулся плац. По нему, выписывая одинаковые повороты, маршировала рота новобранцев под отсчёт сержанта-инструктора «Левой! Левой! Раз, два, три!». Пока Мэрилин высматривала в колонне одного из своих вчерашних пациентов с пищевым отравлением, ботинки Майерса в процедурной сменил деловитый стук каблуков — оксфордов, положенных по форме. — Ну что, Энфилд, — вошла Дороти Кроуфорд с папкой полной карт. — Как наш чемпион? Всё еще похож на варёного рака? — Пузыри уже сошли, слава Богу, — отозвалась Мэрилин. — Теперь он только стонет, что ему скучно, и просит журналы с пин-ап красотками. Пристроившись у подоконника, Дороти достала пачку «Lucky Strike». Постучала сигаретой о коробку, но не закурила — в палате нельзя. — «Ожог второй степени от воздействия солнечных лучей», — процитировала она из карты. — Слышала, как Милдред жаловалась Голдбергу, что нам уже не хватает вазелина. А эти увальни израсходовали за неделю месячную норму. — Если б только это... В третьей палате рядовой Харрис. Поспорил с каким-то морпехом на десять баксов, что сумеет перепрыгнуть через капот движущегося джипа. И выиграл, кстати. Сейчас лежит с перелом ключицы. В соседней — двое валяются с лихорадкой Денге. Видимо, решили, что москитные сетки в казармах вешают для красоты. — Ммм... — протянула Дороти, теребя сигарету. — А нам вчера привезли парня из береговой охраны. Кто-то приложил ему бутылкой «Кока-колы», когда не поделили официантку. Разбитая скула, семь швов. Зато улыбается — говорит, девчонка пообещала прийти к нему на выписку. Глупости. — Всё равно лучше, чем в каком-нибудь Гуадалканале. В прошлый раз, когда привезли с торпедированного танкера… — Мэрилин не закончила фразу, зная, что Кроуфорд тоже помнит вездесущий запах горелой плоти, который даже концентрированный лизол перебить не мог. Та промолчала, делая какую-то пометку в журнале, и пауза затянулась, нарушаемая лишь жужжанием вентилятора, гоняющего по кругу всё тот же душный воздух. — Кольтер заберёт тебя после смены? — спросила Дороти, и от её вопроса Мэрилин ощутила прилив тепла, не имеющего отношения к жаре. — Нет, — ответила она. — У них «кобра» на проверке двигателя. Какой-то люфт нашли, так что все эскадрильи на замке до вечера. Будет ждать в восемь уже в холле «Ритц-Карлтон». А ты не передумала? Говорят, USO расщедрились не только на шампанское, но и на настоящий оркестр. Можешь оценить их барабанщика – у него, говорят, чувство ритма выше всяких похвал. Дороти помотала головой, отчего Мэрилин стало неловко за свой энтузиазм. Кроуфорд было под тридцать. А в годы скороспелых романов войны, когда девушки цеплялись за случайных солдат и старались успеть под венец до того, как маршевый батальон с женихом уйдёт за океан, одиночество женщины выглядело для многих постыдным изъяном. — Я взяла смену Глэдис, — сказала она. — Девочка так рыдала, что её креповое платье зря провисит в шкафу, что у меня разыгралась мигрень. Пусть идёт. В её девятнадцать пара часов на танцах важнее сна. А тебе ведь ещё надо подшить подол платья? — Да. И волосы подкрасить. — Тогда иди, сдавай инструменты. Скоро начнётся пересменка, и если сестра Милдред застукает тебя в палате, то припашет помогать с заполнением карточек новобранцев. Очень уж ей нравится, как у тебя получаются эти каллиграфические «М» и «Ж» в графе «пол». Прежде, чем Мэрилин успела согласиться или возразить, пневматический доводчик на двери жалобно запищал. В проём, едва не задев косяк подносом, заставленным шприцами, влетела Глэдис Уитни и принесла за собой не просто шлейф, а целую волну дешёвых, но бойких духов «Evening in Paris». — Ли! Ты ещё тут? Батюшки, какое счастье! — защебетала она, по-южански растягивая гласные. Уитни была одной из тех «шестинедельных чудес» — новоиспеченных медсестричек, присланных прямиком с ускоренных курсов в Атланте, где их за полтора месяца научили накладывать шины и не падать в обморок при виде костных осколков, но так и не приучили к лазаретной тишине. — Спасибо, что осталась на сдаче! Я так торопилась успеть на завтрак, а потом узнала новость — и у меня просто сердце в пятки ушло! Она поставила поднос с таким звоном, что Дороти вздрогнула и прикрыла веки от вспышки головной боли. — О, Дороти! Ты настоящая святая! Спасибо! Реджи сказал, что если я не приду, он пригласит ту долговязую связистку из штаба, а у неё, между прочим, настоящие чулки со швом! Стерва! Кстати, вы уже в курсе? — В курсе чего, Глэдис? — спросила Мэрилин, пряча улыбку за дверцей шкафчика. — Да как же! — всплеснула та. — Про танцы! Оркестр из Нью-Орлеана, тот самый «Бэй-Стрит Джазменс», вы слышали? Их по радио передают! Им лично капитан базы вчера руку жал и сказал, что для морального духа парней хороший саксофон важнее, чем новый запас глубинных бомб! Ну, может, не совсем так сказал, но смысл вы поняли! — Она перевела дух, разомлев от собственной новости. — А еда! Говорят, будут не просто бутерброды, а целые тарелки с настоящим мясным ассорти и оливками! Оливки, вы представляете? Солёные, в масле! Как до войны! И… — тут она повернулась к Мэрилин и понизила тон до драматического, конспиративного шёпота, — моя подруга из столовой слышала, как тот красавчик-лейтенант Кеннеди, из авиации, ну знаете, тот, что похож на Тайрона Пауэра, только в форме… Так вот, он лично заказывал для зала целых две дюжины красных роз! Две дюжины! Все девушки с ума сходят, гадают, кому они предназначены! Вы только подумайте! — Подумаю, — сказала Дороти и переломила свою незакуренную сигарету с таким обречённым вздохом, будто это была последняя надежда на спокойный вечер. — А ты пока подумай о том, чтобы проверить дренаж у бедняги в третьей палате. И, ради всего святого, молчи про оливки. У него удален аппендикс, и он на жидкой диете. Глэдис не смутилась ни на йоту. По совету госпитальных подруг она научилась воспринимать цинизм старой девы как безобидную причуду, вроде привычки некоторых врачей жевать мятные таблетки. — Да не волнуйся, Кроуфорд, я его в два счёта приведу в порядок! А потом — сразу в душ! Надо занять очередь, а мне ещё и платье погладить, и бант пришить, и… — Иди уже, Глэдис, — прервала её Мэрилин и закрыла медицинский шкаф. — Твой Реджи наверняка уже начищает сапоги до зеркального блеска и мучает галстук. — Он свой галстук уже полчаса как затянул! Сейчас вон гоняет у ворот на мотоцикле, чтобы двигатель не остыл! — крутанувшись на каблуках, Глэдис уже было упорхнула к выходу, как столкнулась в дверях с доктором Голдбергом. — Леди, леди, потише. Я слышу эту трескотню за три палаты. Будете распугивать моих больных, пропишу всем бромид, включая медперсонал. — Доктор, мы как раз уходим, — Мэрилин встала по стойке, но врач скомандовал «вольно». Присев за стол, Голдберг бегло просмотрел записи в журнале, которые только что заполняла Дороти. — Я заглянул к вашему Майерсу, — сказал он. — Работа чистая, так что со спокойной совестью отпускаю вас на все четыре стороны. ЧП не предвидится — все субмарины, судя по всему, сегодня тоже взяли выходной и ушли на дно пить шнапс. Правда, пять минут назад с патрульного катера притащили матроса, который умудрился наступить на корабельного кота и подвернуть лодыжку. Сестра Дороти, вы у нас на дежурстве сегодня? — Так точно. — Замечательно. Тогда вывихнутую ногу и скорбь по утраченной морской карьере я вверяю мисс Кроуфорд. А остальных дам — их кавалерам. Закончите необходимые процедуры, и — с богом! Пусть пыль с ваших туфелек летит до самого Майами! — Слушаюсь! Пошли, Глэд. Нам ещё нужно успеть завить тебе волосы. Козырнув, Мэрилин захватила Уитни вывела её в коридор, пока та не начала расспрашивать доктора, любит ли он оливки. Общежитие для медсестер представляло собой одноэтажный барак, выкрашенный в практичный болотный цвет. По задумке архитекторов, такая маскировка должна была скрыть здание от пилотов Люфтваффе, если бы те вконец заблудились над Флоридой. Но если снаружи барак выглядел уныло, то внутри он жужжал, как растревоженный улей. По коридорам сновали девушки разной степени раздетости. В гладильной комнате в три смены пыхтели утюги, выправляя складки на выходных платьях и воротничках, а лампы светили желтее обычного из-за клубов табачного дыма — курили прямо в комнатах, наплевав на предписания старшей медсестры Милдред. В общей комнате диктор зачитывал сводки из Италии, но продвижение танковых дивизий сейчас интересовали обитательниц барака куда меньше, чем прогноз погоды и направление ветра на вечер. Уворачиваясь от летящих по коридорам тряпок, Мэрилин наконец протиснулась к своей спальне и чуть не получила дверью по носу от выбегающей Клэр. — Послушай совета замужней женщины! Если он не умеет водить «додж», то даже не садись с ним в машину! — гремел оттуда говор, сдобренный сочным бруклинским акцентом. Их каморка, рассчитанная по штату на трёх человек, сейчас вмещала шестерых. Из прикроватного радио Элла Фицджеральд выводила «It Had to Be You», но её пение тонуло в спорах из-за того, кто взял щипцы для завивки. В самом центре, стоя на табуретке в одной комбинации, уже вовсю распоряжалась Бетти Маккензи. — Нет, нет и ещё раз нет, Эллисон! С такими плоскими валиками ты не будешь похожа на Грейбл! Дай сюда! Её собственные волосы, тот самый неукротимый медный пожар, которые не брала ни одна прическа и не прятала ни одна пилотка, были накручены на бигуди из-под консервированных ананасов. В одной руке она сжимала расчёску, а другой активно дирижировала, наставляя вертящихся у зеркала девушек. — А ты, Дженнис, не вздумай пришить эти пуговицы на своё платье! Там же строгий фасон, а ты его превратишь в униформу швейцарского адмирала! Дай лучше мне, я тебе из тесьмы бант сделаю. — Ай! — воскликнула Дженис, когда Маккензи до упора затянула ленту на её талии. — Полегче, Бетс! Ты забыла, что корсеты вышли из моды ещё в «ревущие двадцатые»? Оставь бедняжке возможность дышать, — пошутила Мэрилин. Сцена слишком живо напоминала ей Мамушку, шнурующую платье Скарлетт О’Хары перед балом в «Двенадцати дубах». — Дыхание — это роскошь, которую Дженнис не может себе позволить, если хочет талию в двадцать дюймов! — бросила Маккензи. Но заметив подругу в зеркале, немного ослабила края тесьмы. — А вот и наша главная надежда на «воздушное превосходство»! — провозгласила она и продолжила экзекуцию. — Ли, душечка, скажи ты этой дурёхе, что она не продержится ни одного фокстрота на шпильках. Ей нужны мои лодочки на платформе. — Если она наденет твои лодочки на платформе, то станет выше своего сержанта, — ответила Мэрилин, протискиваясь к своей койке, которая уже была завалена блузками и горой юбок. — А мужчины не любят смотреть на своих женщин снизу вверх — у них от этого портится характер. Перекусив нитку на банте, Маккензи подтолкнула Дженнис к выходу. — Всё, лети. И смотри, если твой боец начнёт распускать руки раньше третьего танца, скажи, что у тебя три брата в морской пехоте и один — в окружной тюрьме. Работает безотказно. Так, Эллисон, Дорис, берите свои пудреницы и выметайтесь. Лейтенанту Энфилд тоже нужно сменить обмундирование. Когда девушки разбежались, унося с собой ценные советы с одолженными шпильками, в комнате наконец-то стало слышно Эллу Фицджеральд. — Ну что, душка, вытащила ты своего лётчика из-под крыла механиков? — подлетела Маккензи, помогая Мэрилин распутать тесёмки фартука. — Вытащила. Обещал быть в восемь в Ритц. — Ну слава богу! А то тут на аэродроме с обеда суета такая... будто сам Эйзенхауэр решил пересчитать заклёпки. Пока бегала за льдом к ребятам из интендантства, видела, что «Кобры» садились одна за другой, а механики заправляли под завязку всё, что может оторваться от земли. — Ага, — вторила ей Джоан, что, сидя на своей койке, старательно выводила на голени «шов» карандашом для бровей, — в столовой шепчутся, что на аэродроме какая-то заваруха с проверкой техники, мол, большая переброска намечается. Я сначала подумала — неужели на Тихоокеанский? Но морды у офицеров были такие, будто их на завтрак кормят лимонами. На слове «переброска» Мэрилин почувствовала, как внутри сжался узелок. — Том что-то говорил о внеплановой инспекции, — пробормотала она, расстёгивая форменное платье, но тут же отмахнулась от закравшейся мысли. — Ищут люфт в двигателях или просто решили попортить кровь пилотам перед увольнительными. Эти штабисты вечно создают панику на пустом месте, чтобы оправдать свои оклады. Не бери в голову, Джоан. Лучше следи, чтобы твой «шов» не уехал на колено к середине первого джиттербага, иначе твой кавалер решит, что у тебя кривые ноги. Повесив форму в шкаф, Мэрилин повернулась к Бетти. — А что твой Фрэнк? Не пророчит ли внезапный визит из дюн Туниса? Маккензи отмахнулась, но в её жесте промелькнула та мимолётная тень, которая появлялась только при упоминании мужа. Она вытащила из ящика тумбочки помятый конверт, обклеенный иностранными марками, и самодельную рамку. За стеклом, заляпанным слишком частыми прикосновениями, хранилась фотография, где Бетти обнимал парень в форме пехотинца. — Мой Фрэнки сейчас копает себе и своим корешам новые «апартаменты» сапёрной лопатой. «Тигры» так засыпают их снарядами, что они зарываются в землю глубже кротов. Так что нет, визита не пророчит, — Бетси положила рамку обратно и с редким для неё трепетом развернула конверт.— Прислал фотографию какой-то развалины. Клянётся, что это древний Карфаген, но, по-моему, это просто груда кирпичей, которую его рота разнесла на прошлой неделе, — она встряхнула исписанный листок, и на одеяло посыпались песчинки. — Видишь? Этот чертов песок там везде: в похлёбке, на зубах, даже в письмах... Ворчит, что тушёнка настолько его достала, что готов отдать всё за банку пива и мою запеканку. Представляешь, Ли?! Он ведь её ненавидит! — Напиши ему, что если он пришлёт нам фуражку Роммеля, то мы отправим ему целый ящик пива и твоей запеканки, — сказала Мэрилин. — Ой, долго же придется ему ждать — на почте сейчас такой кавардак, что письма идут дольше, чем караваны через Атлантику. Зато он говорит, что к Рождеству они додавят этих фрицев до самого моря. Ну а пока... — Бетти положила конверт под подушку и, встав во весь свой отнюдь не миниатюрный рост, принялась расплетать бигуди. — Я не собираюсь сидеть тут и киснуть. Пойду с Глэдис и её Реджи. Потанцую, посмотрю на ухажёров, выпью их шампанского, съем пару оливок. А потом вернусь сюда и напишу Фрэнку о том, какая тут скукотища, и как я только и делаю, что тоскую по нему. Грех попусту не использовать служебное положение «соломенной вдовы», верно? И она расхохоталась так громко и так заразительно, что Мэрилин не могла не захохотать в ответ. — Ну хватит о песке. Показывай свою контрабанду. Вмиг избавившись от рабочей сорочки, Энфилд нырнула под кровать, и извлекла оттуда сверток, обёрнутый в хрустящую папиросную бумагу. Когда упаковка зашуршала, обнажая жемчужное сияние шёлка, даже Бетти на минуту замолкла. Изящные лямки новенькой комбинации украшали плечи, а оттороченный кружевом подол едва касался колен, обрисовывая фигуру. — О-ля-ля, — Бетти обошла Мэрилин кругом, разглядывая розовую вискозу. — Да здесь вся зарплата старшего лейтенанта. Если не майора. — Боже, Энфилд, — Джоан вскинула свеженарисованные брови-ниточки. — Где ты её откопала? Сейчас всё приличное уходит на парашюты. — В Майами, в небольшом магазинчике за углом от «Билтмор», — Мэрилин погладила по бедру, чтобы ощутить холодную гладкость ткани. — Стоила целое состояние в купонах. А ещё нескольких пачек «Chestefield» для одной дамы из отдела снабжения. Она клялась, что это настоящий шёлк из довоенных запасов, но, понятное дело, — вискоза. Всё лучшее — для фронта. И для генеральских жён. — Ну, дочерям полковников тоже иногда перепадают крошки со стола штаба, — Бетси развернула подругу к окну. — Душка, если ты наденешь это под то красное платье, что я для тебя раздобыла, Кольтер окольцует тебя прямо посреди танцпола! Мы с Джоан уже сделали ставки. — Я поставила два доллара на то, что после Дня Благодарения ты будешь выбирать фасоны для подружек невесты, — промычала Джоан, обводя помадой контур губ. — А я — на сегодняшний вечер, — сказала Бетти. — Так что не подведи меня, Энфилд. Мне нужны эти два доллара! Чтобы купить Фрэнку нормальную бритву. — Два доллара? — прыснула Мэрилин и поправила бретельку. — Бетс, я стою как минимум пять. И не надейся, я не собираюсь замуж только для того, чтобы ты выиграла спор. Да и Тому сейчас не до свадебных маршей. — Не мели чушь. Бетти вдруг перестала улыбаться. — Нам с Фрэнком тоже было не до маршей. А потом пришел приказ об отправке. Он прибежал ко мне и говорит: «Бет, надевай кольцо, идём в мэрию». И знаешь что? Я пошла. А через неделю его погрузили на транспорт, и с тех пор я вижу его только на этих карточках. Но, чёрт возьми, эта была лучшая неделя за нашу семейную жизнь, пусть мы и провели её, стирая его форму от мазута, — она подняла руку, продемонстрировав потёртое серебряное кольцо. — Зато теперь я — законная миссис Маккензи, а не просто «подружка из Флориды». У меня будет его пенсия, его фамилия и право гордо носить вдовий чепец, если на то пойдет. В комнате стало очень тихо. Элла Фицджеральд в радиоприемнике закончила свою песню, и наступил треск статики, наполненный только гудением самолётов, уходящих на патрулирование. Мэрилин не выдержала тишины: — Ладно, — сказала она, стараясь вернуть голосу лёгкость. — Если ты так боишься за свои два доллара, Бетс, помоги мне влезть в платье. И затяни пояс так, чтобы я не могла сказать «нет», даже если захочу. — Вот это другой разговор! — подхватила Бетти. Однако когда Мэрилин потянулась к своему лучшему «выходному» платью — элегантному, но безнадёжно целомудренному фасону с английским воротничком — подруга наотрез отвергла его. — Нет. Синее оставишь для похорон Гитлера. Сегодня наденешь красное, с вырезом, — она затолкнула скромный габардин обратно в недра шкафа, а вместо него извлекла вешалку, на которой висел пышный крепдешин вишнёвого цвета. Короткие рукава-фонарики придавали ему женственности, а глубокий V-образный вырез был спроектирован так, чтобы едва прикрывать, или скорее выгодно подчеркивать, край комбинации. — Одолжила у Дороти. Кто бы мог подумать, правда? — Если Милдред увидит... — Милдред сегодня дежурит в офицерском корпусе, и ей будет не до твоих декольте, если только она сама не решит охмурить главного хирурга. А теперь втяни живот и не дыши. Крепдешин зашуршал, обволакивая вискозу, и Маккензи затянула замок. Платье село как влитое: вшитый поясок подчеркнул стройную талию, а юбка-полусолнце мягкими складками легла на бёдра, обещая красиво взлетать и развеваться во время самых бешеных поворотов джиттербага. — Садись на табурет и не вертись. Сделаем тебе «кудри победы», как у Хейуорт. Джоан, подай заколки! Зал отеля «Ритц-Карлтон», некогда принимавший нефтяных магнатов и кинодив из Голливуда, а ныне отданный под нужды USO, напоминал нарядный прифронтовой блиндаж. Хрустальные люстры под высоченным сводчатым потолком были затянуты патриотическим сине-красным тюлем, позолоченные колонны, видавшие банкеты времен сухого закона, теперь подпирали подвыпившие матросы, а со стен, окутанных бархатом, на праздную толпу грозно взирали плакаты: дядя Сэм, призывающий к бдительности, и карикатурные Гитлер с Муссолини, которых в этот вечер никто не принимал всерьёз. Мэрилин и Бетти зашли внутрь в самый разгар фокстрота. Сотни ног в начищенных ботинках и каблуках вбивали ритм в паркет, создавая гул, похожий на отдалённую канонаду. В воздухе, дрожащем от игры оркестра «Бэй-Стрит Джазменс», уже витали ароматы сигар, цветочных духов и пунша с изрядной долей контрабандного рома. — Матерь божья, — прокричала Бетти прямо на ухо Мэрилин, чтобы перекрыть зашедшегося в соло трубача, — тут концентрация тестостерона выше, чем на полигоне в Форт-Пирсе! Держись за меня крепче, Ли, иначе тебя унесёт к барабанной установке! Над шляпами танцующих покачивались бумажные гирлянды и огромные транспаранты: «Loose Lips Sink Ships» и «Keep 'Em Flying!». Яркие прожекторы, установленные на балконах, выхватывали бескозырки моряков, хаки пехотинцев и поблёскивание пуговиц на кителях пилотов. У стен на банкетках сидели флиртующие парочки и пожилые матроны из комитета, следящие за приличиями, а у фуршетных столов шла настоящая битва за те самые оливки и сэндвичи с ветчиной — официанты из интендантства еле успевали выставлять тарелки. — Смотри-ка, вон там наши! — Бетти указала в сторону фуршета, где Глэдис уже вовсю кокетничала с Реджи, а тот выкладывал перед ней горсть шоколадных батончиков. Мэрилин не увидела. Она искала в толпе знакомую фигуру в лётной форме. — Не стой как на перекличке! — подтолкнула её Маккензи. — Пошли ухватим по бокалу пунша, пока нас не пригласили эти милые мальчики из береговой охраны. Смотри, как они на тебя уставились — того и гляди, забудут, как отдавать честь. Не дождавшись согласия, Бетти дёрнула Энфилд за собой, и они двинулись вдоль стены, пробираясь сквозь людское море. Красный крепдешин платья в свете софитов казался ярким, манящим пламенем, а дорогущая комбинация под ним создавала то самое едва уловимое сияние, которое заставляло мужчин оборачиваться, даже если они были заняты разговором о калибрах. Мэрилин отказывала одному кавалеру за другим, бросаясь обещаниями на «третий танец после полуночи», пока наконец не остановилась у одной из колонн, украшенной флагами союзников. — Иди, Бетс, танцуй. Я подожду в холле. Том должен появиться с минуты на минуту. Маккензи бросила ей вслед совет на удачу и, поймав первого попавшегося матроса, тут же унеслась с ним в круговорот танцующих униформ. Выбравшись в холл, Мэрилин отошла к портьере, чтобы не мешать потоку людей, втекающему в зал. Оттуда до неё долетали радостные возгласы и пьяные смешки, перекрывающие даже рокот саксофонов, а под ногами блестел зеркальный мрамор, в котором отражались сотни лакированных армейских сапог и флотских туфель. Она то и дело поглядывала на свои наручные часы, чувствуя как под затянутым поясом нарастает необъяснимое беспокойство. Мимо проходили пары: смеющиеся лётчики в парадной форме «пинкс энд гринс», моряки в белых фланелёвках и важно шествующие пехотинцы с нашивками заморских дивизий. — Эй, сестричка, не скучай в одиночестве! — подмигнул ей лейтенант с шевроном первой кавалерийской на рукаве. — Если твой кавалер не явится через пять минут, я объявлю его дезертиром и займу его место! Мэрилин дежурно улыбнулась. Поправив складку на юбке, она повернулась к огромному панорамному окну, выходящему на береговую линию. Там, за чертой прибоя, царила полная тьма — режим светомаскировки превратил Атлантику в бездонную пропасть. Только прямой луч маяка вдали разрезал ночь, напоминая о том, что где-то там, во тьме, «стальные волки» Дёница ищут свои цели. В стекле бесформенным пятном отражалось её платье, броское и бесконечно далёкое от бездны снаружи, и женщина так им залюбовалась, что не услышала шагов по ковровой дорожке. Когда чьи-то горячие ладони обняли её за талию и с собственнической уверенностью придвинули к твёрдой груди, Мэрилин чуть не закричала. Она развернулась, готовая огреть нахала пощёчиной, но прежде чем успела выдать хоть одно крепкое словцо из лексикона санитаров, обжигающий поцелуй накрыл её губы. Он был со вкусом мятной жвачки и вольного ветра с высоты пяти тысяч футов. — Придержи огонь, лейтенант, — промурлыкал тёплый баритон, вибрирующий от смеха. — Если фрицевские подлодки заметят у окна такую ослепительную блондинку, они дадут залп по отелю прямо из пролива. Том Кольтер выглядел так, будто только что сошёл с плаката о наборе в ВВС: золотые крылышки пилота над левым карманом жадно ловили блики люстр, выгоревшие на солнце пряди были небрежно зачёсаны назад, а в медовых глазах плясали искры чистого, неразбавленного азарта. — Том! Отпусти меня, пират, здесь же люди! — выдохнула Мэрилин, когда он наконец отстранился на дюйм, но сама при этом лишь сильнее вцепилась в лацканы его кителя. — Ты опоздал! Я уже готовилась объявить тебя дезертиром и как раз присматривала себе симпатичного лейтенанта из береговой охраны. — Береговой охраны? — наигранно обиделся он. — Бедолаге повезло, что ты не успела принять его приглашение. Я пробивался сквозь кордоны механиков не для того, чтобы уступить свой первый танец какому-то извозчику на «Дугласе». Теперь готов загладить вину по всей форме: три танца подряд и самый большой стакан пунша, который я смогу отбить у морпехов. Идёт? Мэрилин оттолкнула его, напуская на себя сердитость, но рука сама собой потянулась к его нагрудному карману, разглаживая несуществующую складку на отутюженном хаки. — Я вся извелась, пока ждала. В общежитии только и разговоров, что о суете на аэродроме. Сказали, механики оцепили ангары, а патрули на КПП проверяют даже дамские сумочки… Я уже испугалась, что тебя запрут в казарме до конца месяца. Что там произошло? — Обычная штабная чехарда, милая, — успокоил её Том. — Механики нашли люфт, я нашел лазейку в заборе, а комендант нашел повод выпить. Все в выигрыше. — Ты сбежал?! — Мэрилин ахнула, в ужасе оглядываясь на патрульных военной полиции. — Том, тебя же арестуют! Это самоволка, трибунал…! — Мэри… При звуке этого имени Мэрилин замолчала. Том был единственным после её отца, кто звал её так — «Мэри». Для всех остальных она была подругой «Ли» или официальной «лейтенант Энфилд», чтобы не путаться в бесконечных «Мэри», коих в медицинском корпусе было больше, чем шприцов. Том обезоружил её одной из своих самых очаровательных улыбок и притянул ближе, игнорируя напускное сопротивление. — Твоё платье доведёт меня до трибунала быстрее, чем патруль. А если комендант увидит тебя в нём, он сам выпишет мне увольнительную задним числом и ещё извинится, что заставил ждать. Он снова поцеловал её — на этот раз быстро, в кончик носа, глядя с той подкупающей честностью, которая всегда лишала её аргументов. — Ты слишком много болтаешь, Колтер, — сдалась Мэрилин, чувствуя, как аромат его одеколона вперемешку с бензином кружат ей голову сильнее, чем разведённый ромом пунш. — Танцуй со мной, пока нас не повязала полиция. — Считай, что это мой единственный приказ на сегодня. Не медля ни секунды, Том подхватил её, увлекая к дверям, и они ворвались в зал, где оркестр брал первые мощные ноты «Sing, Sing, Sing». Внутри было жарко. Сотни пар уже кружились в вихре свинга, а духовая секция выдавала такой драйв, что воздух, казалось, искрил статическим электричеством. Том триумфально прокладывал путь сквозь толпу, на ходу обмениваясь шутками с другими пилотами. Остановившись прямо под перекрёстным лучами прожекторов, он развернул Мэрилин к себе и, не дожидаясь такта, закружил её в танце. «Бэй-Стрит Джазменс» выжимал из инструментов всё: трубачи ревели, вскидывая раструбы к потолку, тромбонисты выдавали дерзкие глиссандо, пианист вколачивал клавиши в деку, стараясь поспеть за ударными, а контрабасист терзал струны с такой страстью, будто это этого зависел исход войны. Это был тот самый «чёрный» джаз, перекочевавший из подвалов Нового Орлеана на сияющие паркеты USO — дикий, синкопированный, не дающий ни единого шанса на чинный шаг. — Держись крепче, Мэри! Когда барабанщик выдал оглушительную дробь, переходящую в безумный темп свинга, зал превратился в калейдоскоп. Пары вокруг то распадались, то сходились в резвом ритме четыре четверти. Моряки выбрасывали партнёрш вперёд, пехотинцы в тяжёлых ботинках вбивали «рок-степы» в пол, а пилоты, привыкшие к перегрузкам, крутили девушек с взлётной скоростью. Мэрилин отзывалась на каждое движение Тома — он вёл её так же уверенно, как вёл свой истребитель, предугадывая каждое смещение центра тяжести: ловил, прокручивал под рукой, перебрасывал через бедро. Когда оркестр взял последний аккорд и «Sing, Sing, Sing» завершился громовым ударом литавр, зал затих, чтобы затем взорваться свистом и аплодисментами. Передышки не было. Труба взвизгнула, переходя на запредельные тональности, и они ворвались в джиттербаг — танец, который чопорные матроны называли «непристойными конвульсиями». — Готова к взлёту?! Не успев ответить, Мэрилин почувствовала, как её подошвы отрываются от пола. В один момент Том подхватил её за талию, и она совершила «воздушную петлю» — полуакробатический прыжок, когда её юбка взметнулась вверх, показывая швы на чулках, а в следующий миг она уже проскальзывала у него между ног в низком слайде. Они закружились в танце сложных «брейков» и вращений, когда тела разлетались в разные стороны, удерживаемые лишь сомкнутыми пальцами, чтобы через секунду снова столкнуться в тесном объятии. Мир вокруг слился в цветастые полосы из униформ, сияющих пуговиц и медных труб на сцене. В момент кульминации, когда саксофоны зашлись в финальном экстатическом визге, Том перекинул Мэрилин в глубоком, почти горизонтальном наклоне — так, что её «кудри победы» едва не касались паркета. Ритмичный хаос джаза внезапно оборвался, уступив место обволакивающему блюзу. Люстры приглушили, оставив лишь матовое сияние прожекторов, скользящих по парам. Саксофонисты отложили инструменты, и над залом поплыл меланхоличный, обволакивающий звук кларнета. Оркестр заиграл «I’ll Be Seeing You». — С ума сойти, Кольтер, — Мэрилин уткнулась в плечо Тома, слыша, как ровно и мощно бьётся его сердце. — Если нас не арестуют за дезертирство, то точно вышвырнут за нарушение приличий. Кажется, у одной из дам комитета чуть не случился удар, когда ты подбросил меня. — Ради этого я готов оплатить ей счета за лечение и даже купить пузырёк валерьянки, — отшутился он. — Но серьёзно, Мэри… Скажи мне, где приличную девушку из хорошей семьи научили так танцевать? Это было не по-уставному красиво. Я едва не забыл, как дышать, когда ты ушла в тот слайд. — В учебке в Кэмп-Ли, — усмехнулась она. — В перерывах между лекциями о санитарной гигиене и строевой подготовкой. У нас была одна девчонка из Гарлема, она гоняла нас по плацу днём, а ночью учила «савойскому стилю». — Ну, значит, я обязан выписать благодарность твоему сержанту по строевой. Передай той девчонке, что она заслужила Медаль Почета. Том притянул Мэрилин к себе, сокращая те немногие дюймы, что разделяли их во время быстрых танцев. Его ладонь накрыла её лопатки, а вторая — переплелась с её пальцами, пока они плавно покачивались в такт, почти не сходя с места, запертые среди других танцующих пар. — Знаешь, о чём я думаю, когда вхожу в крутое пике? — О том, как не врезаться в землю? — Нет. Я думаю о том, что когда эта бойня кончится, я больше никогда не надену парашют. Пойду в «United Air Lines» или «TWA». Буду летать на огромном «Стратолайнере» рейсом Чикаго–Нью-Йорк, возить толстых бизнесменов и хорошеньких стюардесс, а не бортстрелков с пулемётами. — И ты выдержишь такую скуку, Том? Тебе же через неделю станет не хватать «мёртвых петель». — С тобой? Мэри, сойти с ума от скуки в пригороде Чикаго — это моя самая рискованная мечта. Нет, ты только представь. Мы купим дом с белым забором, ты будешь встречать меня с работы в самом нарядном платье, у тебя будет кухня, на которой ты никогда ничего не будешь готовить, потому что мы будем ужинать в ресторанах. А по выходным я буду катать тебя на маленьком «Пайпер Кэб», просто чтобы ты не забывала, как выглядят облака сверху. — И мы будем ходить в кино по субботам? Настоящее кино, а не хронику с фронта? — Обязательно, — в неровном освещении прожектора блеснула его улыбка. — Будем смотреть комедии с Кэри Грантом в первом ряду. Я буду сидеть в зале и гордиться тем, что моя жена выглядит круче любой голливудской дивы. С этими локонами ты оставишь саму Джинджер Роджерс далеко позади, Мэри. — Боюсь, Джинджер Роджерс не приходится тратить столько перекиси и времени на забивку «роллов», сколько мне. — Поверь, она тратит вдвое больше, просто у неё есть целый штат гримёров, а у тебя — только Бетси и пара шпилек. Но результат того стоит. — А ты не боишься, Том? — Мэрилин прищурилась, поправляя локон. — Дороти говорит, что приличные девушки не красят волосы в такой вызывающий цвет. Она считает, что это выглядит как… слишком доступная мечта. — Приличные девушки пусть достаются тем, кто собирается прожить всю жизнь на грешной земле, — Том наклонился к ней ближе. — Мне плевать на приличия. Мне нужно, чтобы моя женщина сияла так, чтобы её было видно с высоты десяти тысяч футов. — Если ты обещаешь смотреть только на меня, а не на ножки стюардесс в своем «Стратолайнере»... — Обещаю? Клянусь всеми моторами «Юнайтед Эйрлайнс»! Я стану самым скучным пилотом в штате! Зато когда я буду возвращаться домой, мы будем запираться в гостиной и слушать твои пластинки. Те, что ты не даешь мне трогать, потому что я «слишком небрежно ставлю иглу». Куплю тебе самый большой патефон во всём Иллинойсе, и буду заводить на нём «Кармен», делая вид, что понимаю, о чем они там рыдают на французском. Мэрилин рассмеялась. — Том, ты же ненавидишь оперу. — Ради тебя я готов полюбить даже старика Вагнера, Мэри. Он говорил так уверенно, что она ни на секунду не усомнилась: всё так и будет. Не будет никаких торпед, никакой нефти в воде, никакого артобстрела. Будет только Чикаго, Рождество и стареющий Том, ворчащий на газеты. Оркестр выводил финал мелодии, скрипки плакали о встрече «в тех самых старых, знакомых местах»… — Ты обещаешь? — Даю слово офицера. Мы ещё потанцуем на нашей серебряной свадьбе, лейтенант Энфилд. После войны. Когда музыка стихла, они ещё минуту стояли, обнявшись. Наконец Том отпустил её. — Ну всё. Если я сейчас же не напою тебя пуншем, ты решишь, что я плохой снабженец. Идём, а то Бетси и её батальон наверняка уже осушили половину запасов. У фуршетных столов, где в больших чашах плескался розовый пунш, суета всё не утихала. Том, как и обещал, с боем добыл два полных стакана, в которых плавали дольки апельсина, а также тарелку с ветчиной и хвалёными оливками, о которых Глэдис грезила всю смену. — Ну как? — он победоносно наблюдал, как Мэрилин жмуриться от солёного вкуса деликатеса. — Стоило оно того, чтобы прорываться сквозь заслоны голодных морпехов? — Определенно стоило, — признала она, смакуя послевкусие. — Хотя, кажется, пока мы пробирались сюда, я оттоптала ботинки половине офицерского состава. — Ерунда, они сочли это за честь, — Том отпил из своего стакана и собирался закусить ветчиной, когда его окликнули. — Кольтер! — от сгустка хаки отделилась фигура и, лавируя между парочками, подошла к столу. — Я уж думал, ты в кои-то веки решил послушать приказы командования и смирно полируешь койку в казарме. — Уолт! — Том хлопнул сослуживца по погонам и сошёлся с ним в дружеском рукопожатии. Штаб-сержант Уолтер Шарпс был полной противоположностью Кольтера: всегда сдержанный, с аскетичным чертами и аккуратными, как под линейку, подстриженными усиками. Он был из тех, кого называли «штабными крысами», клерком, чья работа заключалась в логистике и нескончаемых списках — вещах скучных, но абсолютно необходимых. — Вижу, ты тоже выбрался из своего бумажного блиндажа, — сказал Том. — Не боишься, что без твоего присмотра мыши сожрут годовой запас тушёнки и продадут все покрышки с аэродрома? — Боюсь, что если ты не вернёшься в расположение, эти мыши сожрут твою лётную книжку, а тебя самого отправят чистить картошку в Алабаму. Здравствуй, Мэрилин, — Шарпс приветственно кивнул, но его взгляд задержался на женщине дольше, чем положено. — Приятно видеть, что ты всё же вырвала этого сорвиголову из ангара. Я зашёл в «Ритц» буквально на полчаса — хотел повидаться с вами напоследок. Сама понимаешь, такие моменты теперь на вес золота. — Напоследок, Уолтер? — переспросила Мэрилин. — Тебя переводят? Куда? Обратно в архивное управление? Шарпс посмотрел на неё так, будто она вдруг заговорила по-немецки: — Меня? Нет, я остаюсь… — Уолт имеет в виду, что завтра его завалят новыми сводками из Атланты, и мы не увидимся до следующей Пасхи! — перебил его Том. — Уолтер, старина, мне как раз нужно обсудить с тобой вопрос по поводу запчастей для моего «Корсара». Буквально на пару минут. Мэри, побудь здесь, ладно? Я только выкурю одну сигарету с этим занудой и сразу вернусь. Никуда не уходи, я должен тебе ещё один танец. — Том, подожди… Он не дал ей вставить и слова. Привлёк к себе и поцеловал, а затем, не позволив опомниться, вытолкнул протестующего Шарпса к выходу на террасу. — Потом, милая. Я ужасно хочу курить, а Шарпс — единственный человек в этом зале, у которого есть настоящие гаванские сигары. Стой здесь, пей свой пунш и не слишком часто посматривай на тех бедолаг из береговой охраны. Я мигом. Мэрилин осталась у стола, заваленного остатками мясного ассорти и пустыми стаканами. Там, на террасе, в густой тропической темноте, вспыхнули два крошечных огонька сигарет. Силуэты мужчин были едва различимы, но по их неумеренной жестикуляции Мэрилин поняла: разговор идёт вовсе не о сигарах и не о нормативах горючего. Музыка продолжала греметь, оркестр заиграл что-то задорное, кто-то смеялся рядом, обсуждая выигрыш в покер и завтрашний выходной, но почему-то женщина чувствовала себя так, словно из-под ног внезапно выдернули тот самый лощёный паркет. Атмосфера в зале USO к полуночи достигла того градуса, когда веселье становится почти безбашенным. Привалившись к колонне, Мэрилин высматривала в палитре из пыльного хаки и флотской синевы пёстрые расцветки женских нарядов. Вот Джоан двигается в танце с каким-то застенчивым интендантом. Её «рисованные» швы, всё-таки чуть поплыли, но женщину это вовсе не заботило, пока она заигрывала со своим кавалером. Чуть дальше, в самом эпицентре танца, мелькала разрумянившаяся Глэдис. Бедняга Реджи как мог пытался удержать её юбку, вздымающуюся слишком высоко под действием центробежной силы, но Уитни была в полном восторге: её модный берет пропал с макушки, а кудри, что они всем общежитием усмиряли с помощью сахарной воды, выбились из-под заколок и растрепались. Но ярче всех, как всегда, горела Бетси. Её рыжая макушка заметно выделялась в кольце из пяти или шести офицеров разных родов войск, а смех перекрывал даже синкопы тромбонов. Махая сигаретой, она что-то энергично рассказывала, и стоящий рядом майор морской пехоты, чей мундир был увешан планками за Гуадалканал, смотрел на неё с таким восхищением, будто она была по меньшей мере Марлен Дитрих. Удивительно, что Маккензи никогда не считала себя красавицей: она проклинала свои веснушки и «крестьянские» бедра, но в ней было столько искрящегося, земного жизнелюбия, что мужчины слетались на этот свет, как мотыльки. Мэрилин допила свой пунш — он оказался приторно сладким и совсем не освежающим. Лёд в стакане давно растаял, оставив после себя лишь водянистую муть. — Эй, красавица, — раздалось совсем рядом. — Неужели ухажёр бросил тебя на произвол судьбы ради лишней затяжки? От стайки пехотинцев, что спорили у стены неподалёку, отошёл один парень. Его форма была опрятной, но фуражка была заломлена слишком низко, а походка выдавала ту стадию опьянения, когда море кажется по колено, а любая женщина в зале — законным трофеем. — Как насчет танца? — предложил он. — Поверь, пехота топчет паркет не хуже ваших летунов. — Благодарю за приглашение, рядовой, но я жду своего кавалера, — учтиво, но категорично ответила Мэрилин, стараясь не смотреть на его багровое от алкоголя лицо. Пехотинец приблизился и встал напротив неё, загородив от толпы. — Да брось! Твой кавалер, небось, уже уснул в обнимку с бутылкой. Ты же не откажешь солдату, который завтра, может, будет кормить рыб в проливе? Это твой патриотический долг, сестричка! — он потянулся к ней, намереваясь взять за локоть, но Мэрилин вырвалась. — Руки прочь! Я сказала — нет. — Ого, какие мы гордые, — он обернулся к своим приятелям, ища поддержки, и те ответили ему сальным ржанием. — Для простого парня из окопов у нас, значит, времени нет? Нужен только офицерский паёк? — Рядовой, вы пьяны. Советую, найти выход, пока полицейские не помогли вам это сделать. Женщина еле сдерживала себя: для них самих малейший интерес со стороны военной полиции означал, что «вылет» Кольтера закончится в дисциплинарном батальоне. — «Рядовой», — передразнил он криво. — Слыхали? Девка в чепце учит меня дисциплине. Скажи-ка, крошка, сколько вылетов в горизонтальном положении тебе пришлось сделать, чтобы раздобыть это платье? Или тебе платят за это настоящим шёлком прямо в койке? Мэрилин замахнулась, чтобы залепить ему отрезвляющую пощёчину. Но не успела. Том возник из ниоткуда. Без лишних слов он железным хватом вцепился пехотинцу в ворот кителя и, чуть не придушив его, впечатал в мраморную колонну. — Повтори, что ты сказал, рядовой. Свет люстр хищно блеснул на его золотых крылышках и лейтенантских планках. — Громко и чётко, — прорычал он. — Чтобы я мог занести каждое слово в рапорт после того, как выбью из тебя остатки этого пойла. Солдат захлебнулся собственным оскорблением. Он посмотрел на знаки различия Кольтера, и выпитый хмель начал стремительно выветриваться. — Прошу прощения, сэр. Просто хотел пригласить даму на танец. — Эта дама — офицер медицинской службы. И ты либо спятил, либо пьян вдрызг, раз смеешь оскорблять старшего по званию, — процедил Кольтер и ещё сильнее стиснул ворот пехотинца. — Сейчас ты извинишься перед лейтенантом. И сделаешь это так, чтобы я поверил в твоё раскаяние. В противном случае, ты и всё твое подразделение будете встречать похмелье на гауптвахте, а завтра отправитесь в штрафную роту. Понял? У Мэрилин внутри всё похолодело. Она заметила, как патрульные в касках уже поглядывают в их сторону, привлечённые заминкой у стола. Рядовой, побледнев, всё же выдавил из себя извинение, но Кольтер не отпустил его. — Том, не надо. Пожалуйста, — просила Мэрилин, пытаясь увести его в толпу. Наконец Том услышал её. Подчиняясь прикосновению женщины, он освободил пехотинца, и уже начал разворачиваться вслед за ней. Но солдат, чьё самолюбие было прилюдно растоптано перед товарищами, не сдержался. Алкоголь подвёл его — и слишком громко, так, что ругательства прорвались через шум оркестра, он прошипел: — Ну да. Иди, радуй лейтенанта. Подстилка офиц... Он не договорил. Потому что следующий миг Кольтер развернулся и кинулся назад. — Том, нет! — вскрикнула Мэрилин, но было поздно. Его кулак с отчётливым, костяным хрустом врезался в челюсть рядового, отбрасывая того на стол. Зал ахнул. Стеклянная чаша разлетелась вдребезги, заставив оркестр сбиться с ритма. Патрульные достали дубинки и принялись расталкивать толпу, пробираясь к столу. Оценив ситуацию, Бетти выскочила им наперерез, преградив путь на несколько драгоценных секунд, за которые Шарпс оттащил Тома от валяющегося на полу солдата. — Через чёрный ход! — скомандовал он, швырнув Кольтера в сторону служебных дверей. Тот схватил Мэрилин и повёл её через подсобные коридоры. Выбежав на террасу, они понеслись по гравиевым дорожкам, прочь от залитого огнями «Ритц-Карлтона». Её платье предательски шуршало, а каблуки то и дело вязли в топком дёрне клумб. Мэрилин мчалась за Томом, не замечая боли в подвёрнутой лодыжке, потому что позади, со стороны отеля, их всё ещё преследовал свисток патрульного. Кольтер помог ей перемахнуть через невысокую кованую ограду, отделявшую территорию отеля от общественной набережной, и они приземлились на песок, перемешанный с обломками ракушек. Впереди расстелилась Атлантика. Невидимый в режиме светомаскировки океан ворочался в нескольких ярдов от беглецов, обдавая их запахом йода и гниющих водорослей. — Нужно уходить отсюда. Если они прочешут набережную… — Не прочешут. Шарпс их заболтает. Он умеет превращать любой протокол в тридцать страниц бессмысленного текста. — Том завёл её под навес прибрежных пальм, подальше от редких фонарей. — У нас есть время. В скудном облучении звёзд Мэрилин разглядела, как скула мужчины наливается кровоподтёком. Порывшись в сумочке, она выудилась из неё батистовый платок и приложила его к ране. — Ты сумасшедший, Кольтер! — выговаривала она, маскируя злостью захлестнувший её страх. — Зачем ты это сделал? Мы бы просто ушли… — И я бы сделал это ещё раз, — выпалил Том. — Даже если мне после этого придётся гнить на гауптвахте и подметать аэродром зубной щёткой до конца войны. Мэрилин всердцах толкнула его в грудь. — Да тебя после такого вообще к аэродрому не подпустят! Ты хоть понимаешь, что завтра ляжет на стол коменданту? Самоволка, драка в офицерской форме, нападение на нижний чин… Тебя же под трибунал отдадут! Отправят в пехоту, в окопы, или запрут в Ливенворте! Лишат крыльев, Том! Она ждала, что он начнет оправдываться, отшучиваться, что синяк ему идёт, или прижав к себе, попросит прощения. Но Том стоял пугающе бездвижно. Он взял её запястье, мягко, но настойчиво отнимая платок от своего лица. Вся его бравада, всё игривое бесстрашие улетучились, и Мэрилин испугалась, увидев в глубине его зрачков что-то тёмное, похожее на ту нефтяную тьму в океане. — Никакого трибунала не будет, — произнёс он. — Откуда такая уверенность? Ты думаешь, Шарпс тебя прикроет? Том, это серьезно… — Потому что завтра некому будет подавать рапорт, Мэри, — перебил он её. — Понимаешь? Коменданту плевать на разбитую морду пехотинца, когда у него приказ отправить в небо всю эскадрилью. Тёплый морской бриз вдруг стал морозным, прошивая насквозь тонкий шёлк платья. — О чём ты? — спросила Мэрилин. Том сделал затяжной, мучительный вдох, словно ему не хватало кислорода. — В два сорок пять нас перебрасывают. Курс на Гуантанамо-Бэй, оттуда — на авианосец в Карибском море. Пакет пришел в полдень. Полная боевая готовность, никаких увольнительных. Сейчас механики подвешивают торпеды под фюзеляжи, а мой «Эвенджер» уже заправлен и стоит на взлётной полосе. Мир вокруг Мэрилин сгорел и осыпался пеплом. Вся эта «суета в ангарах», «люфты в двигателях» и недомолвки Шарпса внезапно сложились в одну страшную картину. Платье прилипло к телу, туфли увязли в песке, и всё это: наряд, причёска, помада — разом стало глупым, жалким маскарадом. В висках застучало: «два сорок пять». — Ты знал… — она сорвалась на шёпот. — И ты… ты молчал? Танцевал со мной, зная, что уходишь? Обещал, зная, что врёшь. Как ты мог? — Не хотел портить наш вечер, — Том коснулся её щеки разбитыми костяшками, но Мэрилин отпрянула, будто он её ударил. Она подошла к самой кромке воды, чтобы скрыть то, как быстро и зло катятся слезы, смывая восковую тушь. Туфли утонули в мокром песке, пена прибоя лизнула щиколотки, но женщина не почувствовала холода. Вглядываясь в пустоту океана, она видела не звёзды, а расцветающие в небе бутоны зенитных разрывов. — Мэри, взгляни на меня. Пожалуйста. Но она осталась стоять, не в силах совладать с дрожью. Тогда Том подошёл вплотную, прижимая её к себе так близко, что его «золотые крылышки» впились ей в спину. — Вот, посмотри. Она услышала, как он возится с карманом, а когда открыла глаза перед ней оказалась его ладонь. На ней лежало кольцо. Матовый, грубоватый, но старательно отполированный ободок тускло мерцал под луной. В его несовершенной форме, узорах напильника и уцелевшем фрагменте чеканки с надписью «PEACE» угадывалась работа умелого авиамеханика. — Времени на бриллианты не было, да и купонов тоже, — он попытался пошутить, но получилось слишком горько. — Оно из мирного доллара, который я выиграл в карты в первый день службы, и отцовского портсигара. Парни из техотдела помогли переплавить, корпели над ним всю ночь. Оно не идеальное, я знаю… Мэрилин застыла, боясь даже вздохнуть. От избытка чувств горло перехватило так, что она не могла выдавить ни звука. Но он сам взял её левую руку и надел ободок на безымянный палец. Оно было чуть великовато, но ощущалось тяжелее и дороже, чем если бы было отлито из чистейшего золота. — Я не могу обещать тебе Чикаго прямо сейчас, Мэри, — сказал он, прижимаясь своим лбом к её лбу. — Но я даю слово, я вернусь, чтобы заменить это серебро на золото. Слышишь? А ты пообещай мне, что как только я это сделаю, ты сменишь свою фамилию на мою. Дай мне слово, Мэри… Скажи, что ты выйдешь за меня. Мэрилин закусила губу до крови, чтобы не закричать. Она хотела сорвать кольцо, выбросить его в море, сказать, что не примет этот залог, который может завтра стать вдовьим. Она не хотела ждать, считая дни до каждого письма, не хотела быть одной из тех женщин, что дежурят у почтового ящика и боятся найти в нём бланк похоронки. Но вместо этого смогла вымолвить только его имя. — Обещай, — повторил Том, сжимая её ладони. — Ты нужна мне здесь, на земле. Дай мне то, ради чего я обязательно должен буду дотянуть до авианосца на пустых баках. Пообещай, что ты будешь ждать меня, миссис Кольтер. Она смотрела на него сквозь пелену слез, видела его окровавленную скулу, его растрёпанные ветром волосы и такую отчаянную мольбу, какой никогда не видела прежде. — Обещаю… — произнесла она. — Я обещаю, Том. Только вернись. Слышишь? Из самого ада вернись. Попробуй только… Он не дал ей договорить. Его поцелуй был ревностным и жадным, как у человека, который пытается надышаться перед долгим погружением. Мэрилин вцепилась в его китель, комкая дорогое сукно. Самодельное кольцо жгло кожу, словно раскалённое. В этот миг ей казалось, что если она не отпустит его, если удержит за лацканы, то время замрёт, и рассвет никогда не наступит. Ненасытная волна обрушилась на пляж, брызгая каплями и перемешиваясь со слезами Мэрилин, а затем отползла, забирая с собой песок и ракушки. Где-то вдалеке, со стороны аэродрома, зарычали двигатели и один за другим на базе зажглись зенитные прожекторы, ощупывая ночное небо своими лучами.