Глава IV. «Пинта крови, унция лауданума»

Первым вернулось не зрение, а слух. — …она бледнее, чем марсель, доктор. Норрингтон будет недоволен, если девка отдаст концы, так и не раскрыв рта. Он спрашивал о ней уже трижды за вахту. Медсестра вздрогнула внутри своего оцепенения. Английский. Но с такими гортанными, «прожеванными» гласными, каких она не слышала даже у парней из самых глухих деревень Кентукки. — Норрингтон может приказывать ветру дуть в паруса, — отозвался тот, кого назвали «доктором». — Но он не может приказывать гуморам течь быстрее. Лёгкие обожгло, стоило им наполниться воздухом, — и её вторым ощущением стала вонь. Смесь сырости, пота, прогорклого жира и чего-то кисловато-гнилостного. Так мог пахнуть трюм рыболовецкой баржи, но никак не отсек военного корабля. Мэрилин пошевелилась и ощутила под собой шаткую, убаюкивающую невесомость. Не матрас. Гамак. Холщовый кокон мерно покачивался вместе с ней в такт зыби. — Я уже выпустил у неё пинту дурной крови, чтобы снять жар, — продолжал «доктор». — Если на то воля божья, то она очнётся. А если нет — что ж… канониры найдут для неё лишнее ядро. Слова переполошили сонное сознание. Кровопускание? Пинта? Медсестра хотела вскинуться и потребовать объяснений, но тело отозвалось непреодолимой слабостью. В локтевом сгибе пульсировала боль. Послышался топот, и дверь — если это была дверь — распахнулась. — Сэр! Эдвардсу совсем худо! Гангрена доползла до паха! Он уже бредит французами и зовёт священника! — Дьявол, — выругался доктор. — Я не могу оставить эту девку без присмотра. Она только-только стала теплее трупа. — Да куда она денется, сэр? Она уже второй день лежит без памяти. А Эдвардс — хороший мастер… Мэрилин приоткрыла слипшиеся ресницы, и зрение упёрлось в дощатый потолок. Он висел так низко, что казалось, стоит подняться — и ты ударишься макушкой о доски, по которым пляшут косые тени. — Чёрт бы побрал этого Эдвардса с его гнилой ногой! Пратт, ступай в лазарет, готовь пилу и песок. Я сейчас буду. Медсестра осмелилась незаметно, на миллиметр повернуть голову. Источник освещения был тусклым и нервным — капризное пламя, а не долговечная нить вольфрама, вычерчивало силуэт человека в суконном пальто. Он спешно сгребал со стола инструменты, подозрительно похожие на плотницкие зубила. И вдруг развернулся. Мэрилин тут же сомкнула веки, имитируя глубокое беспамятство. Она услышала его приближение. Ощутила, как запах уксуса стал острее. Поняла, что его взгляд сейчас изучает её. Доктор, очевидно, раздумывал, стоит ли она его времени больше, чем «хороший мастер». Раздался щелчок — должно быть, закрылся какой-то саквояж. Сапоги, подкованные гвоздями, прошли мимо. Дверь захлопнулась. Мэрилин выждала вечность — или десять ударов своего бешеного пульса — и только тогда открыла глаза. В каюте стоял полумрак, разбавленный огарком свечи в закопченном фонаре. Почти всё пространство занимал стол — канцелярская конторка, заваленная медицинским скарбом. Напрасно Мэрилин искала на нём упаковки сульфаниламидов и ампулы морфина. Там звенели только зелёные бутыли с мутными жидкостями. Вместо обеззараженных зажимов и скальпелей — гнутые пилы и щипцы, разложенные на куске кожи. В углу — чернильница с торчащим из неё гусиным пером. Внизу — таз с кровянистым осадком на дне. Её сознание путалось. В картине событий не хватало детали, которая объяснила бы, как железный эсминец сменился скрипучей баржей. И как бы женщина не ломала контуженный мозг, ей всё никак не удавалось отыскать в памяти недостающее звено. Корабль накренился, и дерево зашлось натужным стоном. Наверху что-то ухнуло, и потолок затрясся от топота ног. Должно быть, её подобрали. Может, какой-то рыболовецкий траулер? Или каботажное судно, которое британцы выставили для массовки в конвое? Но рациональный ум тут же давал отпор: даже на самом дряхлом судне нашлась бы хоть одна электрическая лампочка. Мэрилин хотела встать, но тело протестующе заныло. Качнувшись, вертлявый гамак выбросил её на пол, а вместе с ней и то, чем она была укрыта. Это оказалось не одеяло — синее пальто с позолоченными пуговицами и тесьмой вдоль бортов, на которых не было шевронов ВМС. Собственный вид смутил медсестру не меньше. На ней была всё та же комбинация, в которой она выскочила из каюты «Дредноута». Нежно-розовая вискоза и чулки, исполосованные стрелками. Одежда была мокрой, но девственно чистой. Без единого пятнышка нефти. На сгибе локтя слоился лоскут ветоши, пропитанный кровью. Но когда Мэрилин отогнула края повязки, то нашла не рваную рану, а намеренный, рукотворный надрез. «Я выпустил у неё пинту дурной крови…» Гнев прошиб её раньше страха. Они не врали! Они действительно слили пинту её жизни в таз! Ужас настиг позже, когда медсестра оглянулась на стол с немытыми инструментами. Сепсис был приговором, который медицина только-только научилась обжаловать с помощью пенициллина. А судя по тому, что какой-то несчастный Эдвардс сейчас гнил заживо на соседней палубе, местный «эскулап» даже о сульфидине имел такое же представление, как о полётах на Луну. Мэрилин не знала, что это за корабль и какой коалиции он принадлежит. Но была уверена в одном: на каком бы языке эти «англичане» ни изъяснялись, они не были её союзниками. И, видит Бог, если тот «доктор» снова приблизится к ней, она найдет, чем ему ответить. Среди склянок на столе она приметила небольшой ланцет. Подняться не хватало сил — пришлось встать на четвереньки и ползти. Превозмогая дурноту, Мэрилин подтянулась за край конторки и принялась обшаривать столешницу. Ей нужно было хоть что-то, способное остановить заразу. Выбрав наугад одну из бутылей, она выдрала пробку и принюхалась. Изнутри исходил спиртовой аромат, перемешанный с чем-то пряным. Не медицинский этанол, а какая-то настойка на бренди, но для дезинфекции и она сгодится. Промыв рану, медсестра перешла к обыску выдвижных ящиков. Внутри полок царил беспорядок, от которого у старшей сестры случился бы инфаркт. Вместо нержавеющей стали — углеродистое железо и позеленевшая латунь, пилы с кривыми зубьями, ножи с костяными ручками, проржавевшие от времени и плохо отмытой сукровицы. Во втором ящике вместо бланков отчётности или картонных папок гремели оловянные ложки и пузырьки с неведомой жижей, а в дальнем углу лежали обрезки ткани, которые, видимо, здесь использовали как перевязочный материал. Но на третьей полке медсестра наконец нашла то, что искала — бумагу. Это был увесистый фолиант в переплете из кожи. На его обложке не было ни эмблемы Красного Креста, ни штампа ВМС США, ни даже печатей Вермахта, которые она всё это время боялась увидеть. Титульный лист гласил:

«Журнал врачебных наблюдений Его Величества корабля „Разящий“. Начато 29 марта 1746 года от Рождества Христова. Сэмюэл Д. Меррик, хирург»

Цифры не укладывались в голове, превращаясь в бессмысленные закорючки. Тысяча семьсот?! Сорок шестой?! Мэрилин прищурилась, силясь разобрать записи человека, который называл себя хирургом. Почерк был размашистым, с «хвостами» у букв, которые наползали друг на друга, как черви.

«14 апреля. Залив. У матроса Дикса гангрена левой голени после падения с реи. Ампутировал выше колена за 4 минуты. Кровь остановлена калёным железом. Пациент молился, к вечеру преставился…»

«21 мая, 1747. Погода ясная, штиль. Вскрыл тело канонира, умершего от сухотки…»

Медсестра захлопнула книгу. Это безумие. Психологическая атака немцев? Новый вид газа, вызывающий галлюцинации? Или она всё еще там, на глубине сорока футов, где её мозг, лишенный кислорода, рисует этот кошмарный фильм перед смертью? Вновь открыв журнал, она лихорадочно перелистала страницы, пропуская колонки с именами и недугами. Записи были полны корявой латыни и архаичных диагнозов: «цинготная гниль», «антонов огонь», «горячка от дурных миазмов», «12 плетей…». Лечение везде было одинаковым — кровопускание, слабительное и ампутация. Наконец она дошла до последней исписанной страницы. Её имя чужеродно выделялись своими печатными литерами в окружении витиеватой скорописи и гусиных росчерков. Кто-то — очевидно, тот же же Меррик — старательно подражая штампованному шрифту её жетонов, записал: ENFIELD, MARILYN L. N-728456 T42 P 0 Медсестра потянулась к вырезу комбинации, нащупывая на цепочке стальную пластину. Одну. Вторая — та, которую должны были изъять для штаба в случае её гибели — пропала. Мэрилин вскинула левую руку. Кольцо! Его не тронули. Оно всё так же отливало серебром «мирного доллара» на безымянном пальце. Женщина прижала его к губам, и прохлада металла ненадолго вернула ей самообладание. «8 июня. На широте… найдена женщина. Вероятно, каторжница или девица легкого поведения, бежавшая с потопленного судна. Пустил кровь из локтевой вены (1 пинта), дабы усмирить чёрную желчь в мозгу. Жар спал. Состояние сомнительное» Она перечитала абзац дважды. Оскорбления в адрес её чести жалили, но куда больше её страшила дата. «8 июня» «Дредноут» затонул в ночь на 27 февраля. Либо этот врач врал во всём, начиная от столетия и кончая числом, либо мир вокруг неё был искусной, детально проработанной фальшивкой. Медсестра перерыла ящик, выпотрошила мешочки с засушенными травами, ещё раз обыскала столешницу — жетона нигде не было. Кто мог забрать его? Любой солдат — будь то янки, томми или фриц — знал, почему их два. И ни один солдат, если в нём осталось хоть капля человечности, не стал бы снимать жетон с живого. Это не просто воровство — это дурная примета, попрание негласного закона войны, который соблюдали даже враги. Найдя какой-то латинский справочник, Мэрилин потрясла его страницами вниз. Но вместо «собачей бирки» из него выпал лист, изрисованный тем же почерком, что и журнал. «Любезный друг, мы в трех днях пути от Тобаго, и океан не перестает удивлять нас своими дарами…» Мэрилин сморгнула и ещё раз прочла строчку. Тобаго? Между Флоридским заливом, где она утонула, и побережьем Венесуэлы лежали тысячи миль! «Боюсь, мои отчеты об этой экспедиции покажутся тебе плодом воспаленного ума. Но уверяю, я сам был свидетелем всему тому, что тебе излагаю. Сегодня мы подняли на борт женщину. Она одета в ткани, коих не знают в Лионе, и носит на шее знаки, кои не расшифрует ни один герольд Его Величества. Норрингтон ждет от меня медицинского чуда и требует, чтобы я поставил её на ноги в кратчайший срок. Он жаждет, чтобы нимфа заговорила, дабы, я полагаю, учинить ей допрос и выведать, чьих она будет…» Письмо заканчивалось как раз на том месте, где автор собирался излить на бумагу свои подозрения. Допрос. В сороковых это означало вопросы о шифрах и, возможно, лагерь для военнопленных. Но что означал допрос здесь, на корабле, где главным достижением доктора считают ампутацию за четыре минуты? Шум снаружи прервали размышления. Вскочив с места, медсестра схватила хирургический ланцет, попавшийся под руку, и прильнула к стене в ожидании вторжения. В щель над полом пробился свет. Луч пробежал по доскам палубы, сверкнув на пуговицах мундира и погас, утягиваемый удаляющимися шагами. Каюта постепенно погрузилась в тишину. Осмелев, Мэрилин подкралась к двери и проверила засов — не заперт. Либо «доктор» забыл задвинуть рычаг, либо был слишком уверен в том, что полуживая пациентка не способна сползти с гамака. Медсестра вышла за порог. Пространство снаружи тонуло в непроглядном сумраке, изредка разрываемом лампами в железных клетках. Мэрилин двинулась вперёд. Под ногами хрустели половицы, а потолок был настолько низким, что даже ей, женщине, хотелось пригнуться. Дойдя до соседней двери, она заглянула внутрь. Там громоздились бухты канатов, каждый — толщиной с удава. За другой — сундуки и пузатые бочки. Мэрилин вдруг наступила на что-то мягкое и тут же отпрыгнула назад. Издав писк, крыса перебежала к мешкам, в которых копошились её сородичи — такие же большие, наглые и совсем не боящиеся человеческого присутствия. Впереди пространство расширялось. Под самым фонарём стояли длинные столы, изборождённые порезами, и вёдра, наполненные песком. Операционная — догадалась медсестра. В освещении огня она наконец смогла рассмотреть и побелку на переборках, и геометрическую резьбу на опорных пиллерсах, которая свидетельствовала о старомодном щегольстве. Баржи были лишены такого лоска. — …чтоб я ещё раз подписался на долю в призовых вместо полкового жалования! Мэрилин нырнула за колонну, когда с трапа спустились двое. Агрессивно красные мундиры, белые перевязи крест-накрест, чёрные треугольные шляпы. Морская пехота? Подковки сапог отбили дробь по ступеням. — От этой качки у меня печенка скоро выскочит через глотку! — Хватит скулить, Дейв. На суше ты бы сейчас месил навоз в канаве. А здесь у нас полфунта говядины и полная чарка грога. Пока матросня надрывается на реях, наше дело — полировать стволы и следить, чтобы этот сброд не вздумал перерезать капитану глотку за то разбавленное пойло, что им выдают. — Хех…Эт' верно. Капитанам следует помнить: если пехота будет голодной, матросы быстро забудут, что такое приказ. Красные мундиры скрылись в боковом проходе, скрежетнув по бимсам штыками мушкетов. Выйдя из укрытия, Мэрилин подкралась к трапу. Из горловины люка доносились отголоски жизни, которые она жаждала и одновременно боялась услышать: мужской смех и бряцание посуды. Может быть, всё это — лишь декорации? Грандиозная мистификация разведки? Снимают какой-нибудь агитфильм с патриотическим названием «Адмирал Нельсон», а она просто зашла на съёмочную площадку. Стоит ей подняться, и она встретит режиссёра с мегафоном, а эти оборванцы в треуголках окажутся просто актёрами, жалующимися на кинопавильон. А может, на худой конец, из-за фанерных переборок выйдет гестаповец в кожаном пальто и начнёт спрашивать её о частотах связи «Техаса». Медсестра шагнула на первую ступень — когда тьма позади вдруг озарилась грязно-жёлтым всполохом. — Эй! В ореоле фонаря материализовался мужчина. Льняная рубаха, мешковатые штаны. Лицо, изборождённое оспинными шрамами, исказилось то ли в изумлении, то ли в гневе. — Ты! — выпалил он. — Какого дьявола ты тут рыщешь?! А ну назад! Мэрилин дёрнулась бежать, но матрос оказался быстрее. Сильная, мозолистая рука сжала запястье, заставив выронить скальпель, и оттащила женщину от лестницы. — Куда ты намылилась, полоумная?! Парни тебя в клочья порвут, только покажись! Нечего тебе смущать их своей срамной одёжей! — Сейчас же отпусти! Слышишь?! — потребовала медсестра. — Я доложу командованию! — Угомонись, дурная! Доложит она… Ежели прознают, что ты по орлопу шастаешь, Норрингтон из хирурга душу вынет! А ну ступай в Меррикову конуру! Сиди там и не высовывайся, коли жизнь дорога! — Убери руки! Кретин! Нацистский ублюдок! — Чего-чего? Ты мне тут не лай, сучье отродье! Мэрилин попыталась ударить захватчика под дых, но обескровленное тело предало — удар получился смазанным и только разозлил матроса. — Ишь, кошка! За когти взялась?! Он поднёс фонарь опрометчиво близко, чтобы рассмотреть, не лихорадка ли заставляет женщину нести этот бред. И Мэрилин воспользовалась шансом. Она пнула жестянку с такой силой, что та вылетела из пальцев мужчины и разбилась о палубу. Стекло треснуло, разбрызгав горящую ворвань на доски. — Сбрендила?! — взвыл матрос. — Бешеная дура! Ты ж нас спалишь! Позабыв о медсестре, он кинулся топтать огонь башмаками, попутно осыпая женщину площадной бранью. Мэрилин не стала ждать финала. Она рванула к трапу, взобралась по крутым ступеням, хватаясь за пеньковые поручни, и вылезла на палубу. Здесь было больше света. Но он пугал больше, чем темнота орлопа. Лучи пролезали через закрытые порты, выхватывая ряды чудовищных чёрных тел. Пушки. По обе стороны, в анфиладе, стояли чугунные, литые стволы на деревянных лафетах. Но страшнее пушек были люди. Между орудиями, под балками висели десятки гамаков — точно таких же, в каком очнулась она. В них, рядом с ними, под ними — мужчины. С обнажёнными торсами, в полотняных рубахах, с засаленными косицами, перетянутыми дегтярными шнурами. И каждый из них прекратил то, чем занимался. Разговоры прекратились. Карты перестали шелестеть. Спящий в гамаке приподнялся, почувствовав перемену в атмосфере. Десятки воспалённых глаз уставились на женщину в шёлке, что возникла из люка, как привидение. — Гляди-ка, — пророкотал бас справа. — Живая. — Меррик-таки выходил её, старый коновал! — Аль заблудились, миледи? — Поди сюда, девица! Мы укажем дорогу! Кто-то коснулся её волос. Мэрилин вскрикнула, и палуба наполнилась гоготом. Фигуры начали отделяться от пушек, сужая кольцо. Медсестра не стала дожидаться, когда кто-нибудь решится схватить её первым. Увидев трап, она кинулась к нему через толпу. — Эй! Стой! — Держи русалку! Уйдёт! Мэрилин вильнула в бок и вскочила на ступени. Ногти царапнули по лодыжке, срывая с неё остаток чулка. Плевать. Она взбежала наверх, и всё повторилось: те же ряды пушек, тот же низкий потолок, те же ошеломлённые лица. Встречный мальчишка выронил миску с похлёбкой, когда она выпрыгнула из люка и бросилась наутёк. Вслед полетела ругань: — Какого дьявола?! — Девка Меррика! — Лови, пока на шканцы не выскочила! Она промчалась мимо подвесных столов, споткнулась о скамью, сбила матроса, преградившего путь. Ещё один трап. Свет становился ярче. Воздух — чище. Паренёк в синем камзоле и великоватой для него треуголке отпрянул в сторону. — Мисс! Стойте! Вам не положено! Мэрилин не остановилась. Она пронеслась мимо пары «красных мундиров», которые от неожиданности даже не успели снять мушкеты. Молчание преследовало её всего мгновение, а затем взорвалось приказами. — Остановитесь! Мисс! Именем Короны! Но женщина была уже далеко. Инстинкт вёл её к прямоугольнику света. Там — небо, которое, как она надеялась, всё ещё принадлежало 1943-му году. Мэрилин преодолела последние ступени. Солнце резануло по зрачкам. Ветер смыл зловоние. Он был другим. Без гари и дизеля. Вокруг было море. Бесконечное, пустынное пространство синевы. Во всех направлениях — только гребни волн. От края до края — никаких береговых огней. Ни одного силуэта дружественного эсминца. Бежать некуда. Мэрилин вжималась в борт, маленькая, почти обнаженная, и диковато озиралась. Она искала полосы от «Хеллкэта», кляксы от миномётного разрыва. Впервые в жизни она была бы счастлива увидеть даже вражеский «Юнкерс», лишь бы он был настоящим. Но небо было чужим. Там не было мачт-антенн. Там возвышались исполинские сосновые столбы — высокие, как небоскребы Нью-Йорка, уходящие в зенит, опутанные паутиной канатов и увенчанные облаками белого полотна. Вместо пробковых плотов — перевёрнутые лодки на рострах. Вместо радаров — люди. Живые люди — не актёры — висели на стофутовой высоте без страховок. Они ползали по реям, тащили тросы, закрепляли узлы. Один за другим они начали оборачиваться к ней. Мэрилин пошатнулась. Кровь, которую Меррик «выпустил», чтобы снять жар, сейчас была нужна ей как никогда. — Попалась, чертовка! Мозолистая рука сгребла медсестру в охапку. Матрос, гнавшийся за ней от самого орлопдека, наконец настиг её. Запыхавшийся, злой, он сдавил её порез так сильно, что Мэрилин взвизгнула. — Замолкни, безумная! Хочешь, чтоб тебя выпороли? Пошла вниз! Кому говорю! Он потянул её к люку, надеясь поскорее запрятать под палубы, пока не заметили офицеры. Но женщина кричала и упиралась, будто назло привлекая их внимание своей безрассудной борьбой. — Да уймись же ты! Бога ради! — Прекратить! Матрос шарахнулся, словно его хлестнули плетью. Он не просто перестал тащить её — он отшатнулся, нагибаясь в почтительном поклоне перед человеком, который шествовал к ним вдоль пушек. И по тому, как покорно окружающие сняли свои шапки при его приближении, Мэрилин поняла... Это офицер. Нет, офицеры шли позади него. Это командир. Его мундир украшало золотое шитьё, белоснежные кюлоты сияли чистотой, несравнимой с тем смрадом, который она вдыхала внизу, и наконец — она не поверила сразу — под треуголкой белели не волосы, а напудренный парик, уложенный в барочные кудри. — Командор… Простите, сэр! Она умом тронулась! — оправдывался матрос. — Улизнула от хирурга, чуть не спалила орлоп! Я хотел вернуть её в каюту, но бесовка… Командор не удостоил его даже кивком. Его внимание было приковано к женщине. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять: матрос не врал, когда говорил о её умопомутнении. — Довольно, Уорли. Отпусти. Уорли повиновался, и Мэрилин едва не упала, когда он внезапно освободил её из своих тисков. Командор подошёл ближе, загораживая беглянку от матросни, глазеющей со шкафута и реев на развернувшуюся перед ними сцену. Любой из них за подобное нарушение порядка получил дюжину плетей и ночь в кандалах. — Мадам. Вам здесь не место, — произнёс он. — Вы понимаете? Мэрилин смотрела на его суровое лицо сквозь густеющую пелену. Ветер обдувал её — свежий, чистый, — но она задыхалась. Ей хотелось встряхнуть его за лацканы этого нелепого мундира и потребовать радиосвязь. Но она чувствовала, что вот-вот упадёт в обморок — от кровопотери или от шока. — Я больше не могу, — выдохнула она, теряя равновесие. Командор тут же подхватил её и привлёк к себе, не давая осесть на доски палубы. — Где хирург? — В лазарете, сэр. У Эдвардса гангрена пошла... — В мою каюту его. Сейчас же. Мэрилин не сопротивлялась. Она позволила этому мужчине вести себя через палубу, прочь от остолбеневших матросов, от офицеров в таких же кудрявых париках. Часовые распахнули перед ними застеклённые двери, и солнечный зной сменился благородной тенью командорской каюты.

***

— Мэзер, вина. Стюард поймал приказ и исчез за переборкой, чтобы вернуться с графином. Командор отодвинул кресло. Но женщина, только что беспомощно висевшая на его плече, вдруг отстранилась. Она отступила назад, увеличивая дистанцию, пока не упёрлась в его стол, стоящий посреди каюты. Норрингтон остался на месте, терпеливо придерживая спинку кресла. — Присядьте, мадам. Вы едва держитесь на ногах, — приглашение было произнесено как указание. Но Мэрилин не подчинилась. Напротив, она выпрямилась, вздёрнула подбородок, хотя ей и пришлось вцепиться в край столешницы, чтобы не рухнуть к его сапогам. — Кто вы? — голос её подрагивал, но вопрос был задан чётко. Мужчина приосанился, отвечая на её вызов своей флотской выправкой. — Командор Джеймс Норрингтон. Командующий этим кораблём, — ответил он. — И я полагаю, мадам, что имею гораздо больше оснований задать этот вопрос вам. Обычно этого хватало, чтобы привести в трепет дерзкого матроса или заставить замолчать пленного капера. Но на собеседницу ни имя, ни звания не произвели должного впечатления. Вместо него он встретил неуместное, надломленное достоинство, какое не ожидал встретить у какого-либо на своём корабле — тем более у женщины, стоящей перед ним в одном исподнем. — Вы на борту «Разящего», корабля Его Величества Георга II, — добавил он, надеясь, что ясность принесёт ей успокоение. Эффект оказался обратным. Слова, которые должны были стать высшей гарантией безопасности для каждого подданного короны, казалось, причинили боль. Мэрилин смахнула слезу: — Какое сегодня число? Норрингтон нахмурился. Женщина, пережившая кораблекрушение, имеет право на помутнение рассудка. И только поэтому он позволил ей спрашивать, а не допрашивал её сам. — Девятое июня, — сказал он, ожидая, что ответ сломает её… здравомыслие, возможно. — Мы нашли вас среди обломков вчера, около полудня. Она не зарыдала и не упала в беспамятстве, как он ожидал. Только вздрогнула и сделала судорожный вдох. Очевидно, воспоминания о гибели судна ещё терзали её душу, но какая-то неженская гордость сдерживала от того, чтобы расплакаться перед ним. — Кто-нибудь… — прошептала она. — Вы нашли кого-нибудь ещё… кроме меня? Женщина уже не скрывала своего отчаяния. И командор почувствовал раздражение на своё бессилие дать ответ, который мог бы предотвратить грядущий слом. — Вы единственная. Эти слова стали последним ударом. Мэрилин покачнулась, не в силах больше стоять прямо: — О, боже… Норрингтон шагнул навстречу, готовый поймать её, если она лишится чувств. — Успокойтесь, мадам, — он выставил ладонь перед собой так, как если бы подходил к необъезженной кобыле, готовой сорваться в галоп. — Вы под защитой британского флага. Даю слово офицера, никто на этом борту не причинит вам вреда. Но женщина не слышала его. Поглощённая своим горем, она накрыла губы рукой и зашлась в тихом плаче. — Мадам… — Норрингтон хотел усадить её в кресло, но она так содрогнулась от его касания, что он сразу же отступил. Опасаясь, что очередная попытка усугубит истерику, командор не решился прикоснуться к ней вновь. Он остался стоять рядом, ожидая окончания бури. Как вдруг уловил позвякивание металла. — Мэрилин…? Плач оборвался на полувздохе. Женщина встрепенулась, вонзив в командора слёзный, но неожиданно пронзительный взгляд. Её рука потянулась к цепочке, на которой остался один-единственный жетон. — Я позволил себе сохранить его, — медленным движением Норрингтон достал из кармана вторую пластину. Ту, которую он собственноручно снял, когда её подняли на борт. Женщина казалась оскорблённой его жестом. — Вы не должны были…! Она шагнула к нему, желая забрать бирку. Но Норрингтон перехватил её ослабевшее запястье: — Вы не в себе, мадам. Сядьте, — приказал он, взирая с высоты своего превосходящего роста и командорского чина. Он ждал, что она покорится его воле, как покорялись все на «Разящем». Но Мэрилин не отвела взгляда. Она смотрела на него в упор — дико и гордо. И в её тёмных, сверкающих глазах командор нашёл вовсе не безумие... Они жгли его тем же огнём, который прежде он встречал только у одной женщины. Дверь распахнулась так, что стёкла в рамках задребезжали. — Сэр! Прошу прощения за беспорядок! Пратт получит линьков за то, что оставил каюту незапертой! — В салон ввалился хирург в наспех надетом сюртуке. — Почему она всё ещё на ногах?! Я выпустил у неё добрую пинту, она должна была лежать пластом, а не… — Оставьте оправдания и займитесь делом, Меррик, — перебил его Норрингтон. Отпустив женщину, он отошёл к окнам, вверяя пациентку власти доктора. — Приведите её в чувство. Она бредит. — Безусловно, сэр. Типичная истерия на фоне истощения соков, — Меррик уже вовсю гремел инструментами в своём несессере. — Её выходка могла спровоцировать новый приступ меланхолии или, что хуже, воспаление мозга. Сейчас мы это исправим. Он извлёк небольшой флакон и перелил содержимое в стакан вина. По каюте поплыл спирт с дурманящей ноткой мака. — Мадам, извольте открыть рот. Женщина в страхе попятилась назад, чуть не опрокинув стул. — Что это? — То, что успокоит ваши нервы. Пейте. Хирург поднёс к ней стакан, но она отвернулась, как будто ей предлагали яд. — Нет! Мне не нужно успокоительное! — Не упрямьтесь, милочка! Лауданум вернёт вам рассудок! Потеряв терпение, врач попробовал затолкнуть лекарство ей в рот, но Мэрилин оттолкнула его, расплескав жидкость по вощёному паркету. — Нет! Я не приму это! Я ничего не приму из ваших рук! — Видите, сэр? Женская истерия. В таком состоянии она разнесёт вам каюту или, чего доброго, выбросится за борт. Держите её, командор, иначе я не смогу влить лекарство. Норрингтон медлил. Его коробило от необходимости применять силу к женщине, но вид её исступления, граничащего с саморазрушением, убеждал его в правоте врача. — Не сопротивляйтесь, мадам, — попросил он, заходя к ней за спину. Мэрилин закричала. Норрингтон перехватил её руки, прижимая их к телу, и зафиксировал подбородок, лишая возможности увернуться. — Не прикасайтесь ко мне! Нет! Прочь! Её ногти впились в сукно его мундира, а из уст посыпались ругательства, которым позавидовал бы даже канонир. — Пустите! Подонки! Сволочи! Проклятые фашисты! Меррик сдавил её щёки, заставляя разомкнуть челюсти, и втиснул горлышко склянки ей между зубов. Жидкость потекла по шее, обжигая горло. Мэрилин поперхнулась, закашлялась, захлёбываясь горьким опиатом, попыталась выплюнуть лекарство. Но хирург закрыл ей рот и нос и держал до тех пор, пока она не сглотнула. — Вот так, — удовлетворённый, он убрал флакон обратно в саквояж. — Теперь она будет тише ягненка. Врач оказался прав. Слёзы всё ещё текли, мешаясь с янтарными каплями лауданума, но крики прекратились. Норрингтон больше не сдерживал её буйство. Теперь он удерживал её тело, чтобы оно не свалилось на пол. — Невероятно… — рассуждал Меррик. — Устроить такой переполох... В её-то состоянии! Поистине, женская натура полна желчи и капризов. Ну ничего… я приставлю к ней часового с заряженным мушкетом. Больше она не сбежит. Мэзер! Помоги-ка мне перенести это сокровище вниз. — Нет, — отрезал Норрингтон. — Сэр? — Вы уже упустили её один раз. Ваша небрежность едва не стоила мне пожара и бунта на ган-деках. Я не допущу повторения этого балагана. — При всём уважении, сэр… в лазарете я смогу следить за состоянием соков и вовремя пускать ей кровь… — Избавьте меня от своего уважения, доктор, и приступите к своим обязанностям. Не дослушав возражения врача, Норрингтон поднял женщину и отнёс в свои покои — в личную спальню, отделённую переборкой и бархатными портьерами, гасящими любой шум извне. Мэзер хотел было неодобрительно закряхтеть. Баба в святая святых корабля?! Но придержал язык, встретившись с решительностью хозяина. Норрингтон уложил бессознательную женщину на подушку — с осторожностью, с какой не прикасался ни к чему за последние месяцы. Но стоило ему отпустить её, как она вдруг ожила. — Том! Мэрилин открыла глаза и сжала лацкан его мундира, не давая отстраниться. — Не улетай… — взмолилась она, и Норрингтон не посмел пошевелиться. Она смотрела сквозь него... Тщетно искала любимые черты в этом незнакомом, суровом мужчине. Но наконец, словно осознав, что перед ней не тот, сдалась. Опиум взял своё. Ресницы скрыли суженные зрачки, и голова женщины откинулась на подушки. Норрингтон разжал её пальцы, освобождаясь, и только тогда приметил на одном из них кольцо. Серебро грубой работы, явно не из ювелирной лавки. Но предназначение не оставляло сомнений... Она замужем. Командор отошёл, поправляя смятый мундир, и на его место встал Меррик. Склонившись над кроватью, он проверил пульс и повернул голову женщины набок, чтобы не захлебнулась слюной. — Бредит, — заключил он, осматривая «кровопускательный» порез. — Сильное потрясение часто вызывает у дам подобные фантазии. Если проснётся в своём уме — нам повезло. Норрингтон ощутил прилив злости. Он считал себя джентльменом, а насилие к женщине, даже если оно было оправдано её же благом и порядком на корабле, противоречило всем мыслимым кодексам чести. И вся эта безобразная сцена на палубе, этот лауданум, влитый силой — всего этого можно было избежать, если бы хирург проявил чуть больше рвения в своих прямых обязанностях. — Запомните, доктор, — тон командора стал низким и вкрадчивым, что говорило об опасной степени неудовольствия. — Если эта женщина не очнётся, если её разум сломается или она зачахнет под вашим присмотром — вы ответите за это лично. — Сэр… — В Военном Уставе достаточно чётко прописаны последствия офицерской халатности. Надеюсь, мне нет необходимости напоминать вам о наказании? Хирург поджал губы. Его авторитет только что был втоптан в ковёр. Но Сэмюэл был достаточно умён, чтобы промолчать: возражения о гуморах сейчас привели бы к тому, что часовой у его каюты охранял бы уже не пациентку, а его самого. — Разумеется, сэр. — Мэзер, останешься с ней. Ни на шаг. Принеси одеяла. И прикажи коку сварить крепкий бульон. Когда она проснётся, она должна поесть. — Слушаюсь, сэр. Развернувшись, Норрингтон вышел из каюты. Ему нужно было на квартердек. И более того, ему нужен был ветер, чтобы развеять маковый дурман. Экипаж «Разящего» был хорошо вымуштрован: когда командор появился на палубе, никто не позволил себе повернуться в сторону кормы. — Держать курс, мистер Дэвис, — сказал он рулевому. — Есть держать курс. Пассат затрепал полы его кафтана, принося долгожданное отрезвление. На палубе всё было так же, как и когда он ушёл. Офицеры отдавали рутинные команды, мичманы меряли сектантами небо, матросы слаженно тянули шкоты — и все до одного усердно делали вид, что женские вопли, доносившиеся из командорской каюты, были лишь криками морской птицы, кружащей вокруг мачт. — Сэр, — обратился первый лейтенант, — Ветер сменился на норд-норд-вест. Прикажете ставить лиселя? — Ставьте, мистер Гроувз. Мы должны нагнать упущенное время.