28. Home | Дом

      Ее сердце было разбито.       Не было другого слова, чтобы описать боль в ее груди, мучения, которые душили ее при каждом вздохе, страдания, когда она снова и снова прокручивала в голове выражение его глаз.       Весь мир стал серым в его отсутствие, и каждое мгновение, проведенное без Сириуса, казалось мучительным часом.       Когда она заметила его джемпер, лежащий на диване, она не смогла удержаться и поднесла его к носу, вдыхая его запах. Она натянула его через голову и опустилась на диван, борясь с голосом в своей голове, который кричал ей, чтобы она шла за ним. Но она не могла снова предать его желания.       Поэтому вместо этого она свернулась калачиком на диване и стала ждать, когда он вернется или пришлет сову, погрузившись в свои мысли.       Сколько Гермиона себя помнила, она никогда ни у кого не была первым вариантом.       Во время учебы в Хогвартсе она наблюдала, как Рон начал встречаться с Лавандой (первой из многих ведьм, с которыми он встречался во время их постоянных схождений и расставаний), и он захотел Гермиону только после того, как эти отношения закончились, а других вариантов у него не было.       Зимой во время седьмого курса она познакомилась с парнем-маглом по имени Бенджамин, с которым у нее был курортный роман, когда она каталась на лыжах со своими родителями. В последний вечер их отпуска он сказал ей, что встретил другую девушку на подъемниках накануне и хотел посмотреть, чем все закончится. Он сказал, что позвонит ей, если у них ничего не получится.       Затем у нее были бурные отношения с Кормаком, который изменял ей все то время, что они были вместе, и всеми возможными способами внушал ей, что ее всегда будет недостаточно.       Черт возьми, Гарри был ее братом, и даже у него она не была первым вариантом. В начале первого курса они с Роном были неразлучны, а Гермиона находилась на втором плане. Только когда они с Гарри стали напарниками на Зельеварении и стали проводить время вместе отдельно от Рона, они начали сближаться.       Короче говоря, Гермиона устала быть запасным вариантом.       Это терзало ей душу, осознание, что Сириус был с ней в настоящем только потому, что у него не было того, чего он действительно хотел, — возвращения домой. Даже если он не всегда говорил это, она могла видеть боль в его глазах в каждый важный момент и знала, что он оплакивает все, что пропустил за это время. Наблюдение за тем, как он натягивает улыбку и отпускает колкости, чтобы скрыть свою боль, откалывало от нее кусочек за кусочком. Вся ее неуверенность и невысказанный страх были обернуты аккуратным бантиком, и даже с ним она всегда знала, что она была его запасным вариантом.       Хуже всего было то, что ей нет оправдания.       Она была непростительной эгоисткой и в глубине души знала это с самого начала.       Каждый раз, когда она хотела рассказать ему о маховике времени (о будущем, которое его ждет), он бросал на нее такой взгляд, который заставлял ее чувствовать себя единственной ведьмой в мире. Искушение сохранить незапятнанным и чистым каждое оставшееся мгновение, проведенное с ним, было слишком сильным.       Больше всего она боялась, что если бы он узнал, что может вернуться в свою временнýю линию, она стала бы не более чем врéменной заменой. Она не могла себе представить, как одиноко было бы находиться рядом с ним и знать, что он уже ушел.       Взяв себя в руки, она нацарапала сообщение Джеймсу и Ремусу, а еще одно — Регулусу, в надежде, что Сириус отправился к кому-нибудь из них. Сириус только что вернулся из магазина, так что она не думала, что он пойдет туда, когда сможет побыть с кем-то из своих братьев. Потребовалось несколько угощений, чтобы убедить Олли и Хейзел доставить ее письма, они свирепо смотрели на нее и кусали, но в конце концов сдались и разлетелись в разные стороны.       Гермиона заварила чай, чтобы отвлечься, и к тому времени, как она допила первую чашку, услышала стук в окно. Она с удивлением увидела, что солнце уже почти село. Она потеряла счет времени в своем помутнении; должно быть, прошли часы, и после первых слез она не чувствовала ничего, кроме оцепенения. Хейзел прилетела с письмом от Регулуса: простым извинением, объясняющим, что он не видел Сириуса, и предложением помочь в его поисках. На письмо упала одинокая слеза, затем еще и еще, пока чернила не расплылись.       Она была на полпути к написанию ответа, когда загорелся камин. Ее сердце подпрыгнуло к горлу, и она поспешила через комнату, желая, чтобы Сириус прошел сквозь пламя.       — Джеймс, — прошептала она.       Гермиона знала, что ее лицо, должно быть, раскраснелось, а глаза, вероятно, были красными и опухшими, потому что один взгляд — и Джеймс внезапно обнял ее и крепко прижал к себе.       — Что случилось? — спросил он, в его голосе слышалось беспокойство. — Сириус в отчаянии; он сказал, что ты порвала с ним и хочешь, чтобы он ушел. Я не понял, из-за этого ли он был в магазине сегодня утром, может, вы двое поссорились, но мы не смогли добиться от него прямого ответа.       — Что? — Она высвободилась из его объятий и почувствовала, как на глаза снова наворачиваются слезы. — Я не… все было совсем не так… это не то, что я сказала!       Джеймс вздохнул с облегчением и поправил очки на переносице.       — Мы с Ремусом так и подумали. Я знал, что за этим должно стоять что-то большее. Что случилось?       Ее ноги словно налились свинцом, когда она, шаркая, подошла к журнальному столику, на котором лежал маховик времени. Опустив голову, она протянула руку и показала ожерелье на ладони.       Если бы она уже не плакала, выражение крайнего разочарования, которым Джеймс одарил ее, заставило бы ее разрыдаться.       — Я хотела вернуть ему все, что он потерял, — шепотом призналась она. — Джеймс, я никогда не встречала человека, который заслуживал бы счастья больше, чем он.       — Разве не ему самому решать, где он найдет это счастье?       Теребя цепочку от ожерелья и не отрывая взгляда от пола, она кивнула.       — Но это и есть его решение. Я не собиралась заставлять его что-либо делать... я хотела дать ему возможность выбрать то, что он хочет, но он ушел, прежде чем я смогла все объяснить. Он только услышал то, что я прятала его несколько месяцев, пока пыталась починить, а потом ушел.       Стыд охватил ее, когда губы Джеймса сжались в тонкую линию.       — Ты лгала ему несколько месяцев?       — Это… — Она закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. — Я не думала об этом как о лжи, но это была она. Я просто не могла сказать ему, Джеймс, не тогда, когда могла бы провести с ним еще немного времени.       Он с жалостью посмотрел на нее.       — Ты скрыла от него что-то важное, и теперь он думает, что ты недостаточно заботишься о нем, раз не хочешь, чтобы он остался. Ты можешь себе представить, каково это для человека с прошлым Сириуса? — осторожно поинтересовался он. — Он никогда не открывается, никому не доверяет так, как тебе. Он сказал нам, что он тебе больше не нужен и что ты велела ему уйти.       — Я не… — У нее перехватило дыхание, и она почувствовала, что задыхается. — Я сказала, что он сможет наконец вернуться домой.       Он зажмурился.       — Теперь я понял, что имел в виду Сириус. — Прежде чем она успела спросить, о чем он говорит, он добавил: — С моей стороны было бы безответственно не напомнить тебе о последствиях, если тебя поймают с украденным маховиком времени.       Кивнув, она вся сжалась.       — Я понимаю, но мне плевать на последствия. Если я буду знать, что он счастлив, то оно того стоит.       Джеймс мягко улыбнулся.       — Он… он в порядке?       — Даже близко нет. Он уже выпил весь мой хороший алкоголь и забаррикадировался в моем кабинете, — пробормотал он. — Ремус остался с Сириусом, а я пришел за тобой.       — Я смогу его увидеть? — Она почувствовала проблеск надежды и загорелась этой возможностью. — Я хотела пойти раньше, но он сказал мне не ходить за ним.       Он обнял ее за плечи и сжал.       — Я разберусь с Сириусом. После того трюка, который он провернул со мной и Марлен Маккиннон на пятом курсе, я бы сказал, что он у меня в долгу.       Положив ожерелье в карман, Гермиона вздохнула.       — Не могу поверить, что мне все еще нужна твоя помощь в решении моих проблем.       — Гермиона, тебе нечего стыдиться. Я думаю, ты забываешь, что мы с Ремусом когда-то были в твоем возрасте.       — Когда ты был в моем возрасте, ты был женат, у тебя был ребенок, и вы с Лили не ссорились ни дня в своей жизни, — с горечью сказала она. — Это не одно и то же.       Джеймс расхохотался, и это застало ее врасплох.       — Ты так думаешь? Хотел бы я, чтобы это было правдой. Когда нам было за двадцать, после особенно крупной ссоры я почти две недели спал на нашем диване, и мы даже не разговаривали.       Ее глаза расширились.       — Как вы все исправили?       — Мы решили бороться друг за друга и вместе решали наши проблемы. Вы двое так молоды, у вас вся жизнь впереди. Я не хочу, чтобы вы сделали что-то, о чем пожалеете, когда достигнете моего возраста — ты или Сириус.       Шмыгнув носом, она вытерла его рукавом и прижалась головой к его груди. Она прошептала:       — Я не хочу, чтобы он уходил.       — Тогда скажи ему это. Скажи, чтобы он остался.       — Я не могу просить его об этом, не тогда, когда я знаю, от чего он откажется. — Ее голос задрожал, и она откинула с лица выбившуюся кудряшку. — С моей стороны нечестно взваливать это на него.       — Закрой глаза, — внезапно приказал он.       Она уставилась на него и нахмурилась, но он повторил, взмахнув руками, пока она не подчинилась.       — Представь себя через пять лет. Что ты видишь?       В ее голове начали метаться идеи о том, чем бы она хотела заниматься, кем бы она хотела быть.       — Ну, через пять лет я бы хотела быть по крайней мере руководителем отдела в министерстве. Я всегда хотела завести еще одного кота после Живоглота, и я знаю, что Сириу… — ее голос дрогнул, и она сглотнула, не закончив фразу.       — Через десять лет? Что будет через десять лет? — спросил Джеймс, и она услышала легкую улыбку в его голосе.       — Через десять лет я хочу иметь собственный дом. Мне бы хотелось что-нибудь уютное, где было бы достаточно места для моих книг и принадлежностей для вязания. Может быть, не слишком далеко, но где-нибудь достаточно близко, чтобы быть с семьей. Возможно, мы могли бы найти…       — …мы? — перебил он.       Она почувствовала, как вспыхнули ее щеки, когда она попыталась проигнорировать его замечание.       — Я всегда хотела больше путешествовать, и я знаю, что есть так много мест, где я могла бы побывать. Мне понравилась Италия, и я знаю, что мы… что я была бы счастлива практически везде.       — Гермиона?       Открыв глаза, она столкнулась лицом к лицу с серьезным Джеймсом.       — Ты видишь какую-нибудь часть своего будущего, в которой нет Сириуса?       Чем дольше она думала над его вопросом, тем больше ее пугал ответ. В каждый момент своего будущего (важный или не очень) она видела Сириуса рядом с собой.       Ее молчание сказало все, что она не могла описать словами, и он быстро поцеловал ее в макушку, прежде чем выпустить из своих объятий.       — Пойдем со мной, ты поговоришь с Сириусом, пока вы двое не свели нас всех с ума.       Она последовала за Джеймсом через камин, и они прошли по коридорам коттеджа Поттеров к кабинету Джеймса.       — …понял. — Слово прозвучало приглушенно, но по голосу было похоже на Ремуса.       — Нет. — Дрожь в голосе Сириуса заставила ее замереть на месте. — Тебя там не было.       — Тогда скажи мне, — уговаривал Ремус. — Скажи мне точно, что она сказала, а не то, что, по-твоему, она имела в виду.       Джеймс остановился перед дверью и бросил на нее быстрый взгляд.       — Она велела мне взять этот чертов маховик времени и отправляться домой.       Через мгновение Ремус поинтересовался:       — Это были ее слова?       Ответа не последовало, и она могла только предположить, что он кивнул.       — Я не знаю, почему она хочет, чтобы я ушел, почему она считает, что прошлое — мой дом. — Вздох Сириуса был похож на всхлип. — Я уже дома.       Его заявление словно тисками сжало ее сердце. В тот момент ей хотелось только одного — выломать дверь и обнять его.       — Не думаю, что она имела в виду именно это, приятель. Я видел ее только сегодня утром, и она думала, что ей придется выбирать между…       — Ты просто не понимаешь, Лунатик. Ты не знаешь ее так, как я, это не…       Джеймс выдохнул и постучал в закрытую дверь, отчего в комнате воцарилась тишина.       Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем дверь открылась, и Ремус грустно улыбнулся в знак приветствия, отступая в сторону, чтобы она могла войти.       Сириус, который растянулся на маленьком диване в углу комнаты, застыл, когда увидел ее. Слезы повисли на ее ресницах, и она смахнула их только для того, чтобы через секунду их заменили новые. Он вскочил на ноги, а она начала заламывать руки перед собой, оцепенело наблюдая за ним.       Он был на грани слез при виде нее, и она никогда раньше не видела его таким. Его руки дернулись по бокам, как будто он хотел утешить ее, но остановил себя.       Порывшись в шкафчике рядом со своим столом, Джеймс молча вручил Сириусу маленькую бутылочку с отрезвляющим зельем и легким подталкиванием предложил ему выпить. Сириус все еще не отводил взгляда от Гермионы, словно боялся, что она исчезнет, если он моргнет. Он осушил бутылочку одним глотком, и Джеймс похлопал его по спине, прошептав что-то ему на ухо. Где-то на задворках сознания она отметила, как Ремус и Джеймс выскользнули из комнаты и тихо закрыли за собой дверь.       — Тебе следует уйти, — наконец сказал он, быстро моргая, чтобы избавиться от навернувшихся на глаза слез.       — Ты… — Она собралась с духом, позволяя невидимой силе притянуть ее ближе к нему, когда пересекала комнату. — Ты не хочешь меня видеть?       — Я не хочу слушать, как ты говоришь это, — пробормотал он. — Я не могу слушать, как ты говоришь эти слова.       — Сириус… — ее голос дрогнул, когда она произнесла его имя.       — Я даже не могу на тебя сердиться, потому что это моя собственная чертова вина. — Его голос звучал измученно, пальцы сжались в кулаки по бокам. — Я с самого начала знал, что слишком испорчен для тебя, и я знал, что ты заслуживаешь лучшего. Более того, я просто знал, что кому-то вроде меня не может так повезти…       — Это неправда. — Ее горло обожгло, и она нервно потянула рукава джемпера. — Сириус, ты заслуживаешь целого мира. Ты заслуживаешь…       — Ты принесла его с собой? — Вопрос прозвучал скорее как обвинение.       Она кивнула, ее рука легла на выпуклость в кармане. Когда она вытащила ожерелье, он поморщился.       — На тебе мой джемпер.       — Он пахнет тобой, — прошептала она.       Его взгляд скользнул по ее телу, прежде чем остановиться на ожерелье и снова подняться к лицу.       — Итак, расскажи мне, каков был план? Я вернусь, и что дальше?       — Дальше ты будешь жить, — наконец смогла произнести она, слова застревали у нее в горле. — Ты проводишь Гарри в его первый день на вокзале Кингс-Кросс, будешь присутствовать на церемонии, на которой Джеймс станет главным аврором, произнесешь речь на свадьбе Ремуса, будешь наблюдать, как твой брат взрослеет и становится лучше, ты увидишь рождение своего племянника… Сириус, ты получишь все, чего лишился за последние двадцать лет.       Он выругался себе под нос.       — Ты не заметила, что здесь чего-то не хватает?       Она нахмурилась и мысленно пробежалась по списку, пытаясь вспомнить другие важные события, которые произошли, пока его не было.       — Блядь, Гермиона… тебя! Я бы все это получил, но потерял бы тебя! — взорвался он, вскидывая руку перед собой.       Заерзав на месте, она покачнулась на пятках.       — Я бы все равно была с тобой, только… по-другому.       — Нет. — Его глаза вспыхнули. — Не была бы, потому что ты не была бы моей Гермионой, моим Скворчонком… моей… моей.       Ее губы задрожали, но она не знала, что сказать. Она не могла отделаться от мысли, что в любой вселенной она все равно была бы его.       Его серые глаза затуманились от боли, и он подошел к окну, некоторое время смотрел на улицу, прежде чем сказать:       — Я не вернусь в прошлое, если ты не пойдешь со мной.       Приоткрыв губы, она посмотрела на ожерелье в своих руках, желая, чтобы все было так просто.       — Я не могу… я не могу одновременно существовать в одной временной линии с другой собой, не в течение длительного периода времени. Это нарушает множество законов времени и магии, само время может стать нестабильным.       — Ты знаешь то же, что и я, что время — самая сложная область магии. Что заставляет тебя думать, что это вообще сработает?       — Это тот же самый песок, который перенес тебя сюда, и он проходит все диагностические заклинания, — настаивала она, вспоминая свой анализ ожерелья. — Теоретически, он обладает достаточной силой, чтобы отправить тебя на двадцать лет назад.       Он повернулся к ней, сбитый с толку ее ответом.       — Я не имею в виду механику этого, Гермиона. Я мог бы вернуться, и это могло бы изменить все! Без газетной статьи Регулус никогда не пошел бы в Ежедневный пророк, где он встретил Мэри. Не говоря уже о том, что есть миллион способов, которыми мое присутствие могло бы изменить настоящее! Что, если Джеймс возьмется за дело, которым он не занимался в этой временной линии, и погибнет на работе? Что, если Ремус однажды вечером пойдет со мной куда-нибудь и никогда не встретит Тонкс? Что, если…       — …я понимаю! — перебила она его на грани истерики. Она сжала дрожащие губы и обхватила себя руками. — Я понимаю, мы не знаем, что может случиться. Да, может быть и хуже, но может быть и лучше, и Сириус, ты заслуживаешь шанса быть рядом со всем этим. Ты заслуживаешь той жизни, которую потерял.       — Ты правда веришь, что после всего я мог бы вернуться в то время, которое было до тебя? До нас? — Его голос дрогнул на последнем слове; его вопросы резали ее до тех пор, пока она не почувствовала, что вся изранена и истекает кровью.       Гермиона посмотрела на него широко раскрытыми глазами и, сделав несколько больших шагов, остановилась прямо перед ним. Его взгляд смягчился, и он поднял руку, чтобы обхватить ее щеку; кончики его пальцев скользнули по ее коже, словно она была сделана из фарфора, прежде чем он спохватился и отдернул руку, как будто прикосновение к ней стало непроизвольным рефлексом, с которым ему приходилось сознательно бороться.       — В лучшем случае каким-то образом в моем прошлом до сегодняшнего дня ничего не изменится. Все равно я вернусь в то время, когда ты будешь в буквальном смысле младенцем, где я не встречусь с тобой еще десятилетие, пока Гарри не приведет тебя домой из школы, когда тебе будет одиннадцать, и мне придется притворяться, что я не провел последние десять лет моей жизни, умирая с каждым вздохом, проведенным вдали от тебя. — Его горло сжалось от резкого глотка, и он тихо выдохнул. — Ты когда-нибудь задумывалась о том, что бы это сделало со мной? Что бы я почувствовал, увидев тебя и осознав, что ты даже не знаешь, кто я и что ты значишь для меня?       Это было намного хуже, чем она могла себе представить; каждое слово разрывало ее душу на части, пока не осталось ничего, что могло бы удержать ее вместе.       Она не хотела верить, что есть шанс на то, что он останется; она не могла дать себе такой надежды. Он сказал, что хотел бы уйти, что воспользовался бы возможностью, если бы у него был такой шанс.       — Почему меня недостаточно?       От его вопроса у нее перехватило дыхание.       — Дело не в том, что тебя недостаточно — это не так. Дело в том, что я знаю, что меня недостаточно, чтобы компенсировать все, что ты потерял. — Ее руки опустились по бокам, кончики пальцев поймали цепочку, прежде чем ожерелье упало. — Мне так жаль, что я солгала тебе, Сириус. Ты заслуживаешь лучшего, чем я, и я была эгоисткой, скрывая это от тебя.       Он решительно покачал головой и пробормотал:       — Ты ошибаешься.       Она едва могла выговорить слова сквозь слезы, горло у нее так сжалось, что было трудно дышать.       — Ты найдешь кого-нибудь другого, ты устроишь свою жизнь, проживешь свою жизнь так, как должен был.       — Ты хочешь, чтобы я остался?       Подняв руку к лицу, она смахнула слезы краем джемпера Сириуса.       — Не имеет значения, чего хочу я. Важно только то, чего хочешь ты. Я разговаривала с Ремусом о Египте…       Пренебрежительно махнув рукой, он сказал:       — Ремус рассказал мне о провидице и о том, что, по его мнению, она имела в виду, но он неправильно ее понял.       — Что? Что ты имеешь в виду?       — Ты не думала о том, что, возможно, я должен был прийти сюда? Что, возможно, мне не суждено было жить в своей временной линии?       Она молчала, и он в отчаянии запустил пальцы в волосы.       — Я не смогу смириться с тем фактом, что ты никогда не узнаешь, как изменила мою жизнь миллионом способов. Что никогда не узнаешь, что ты — причина, по которой я пою, когда готовлю завтрак, или почему я сплю на левой стороне кровати, потому что ты ненавидишь левую сторону. Это нелепо, но я знаю каждое слово из «Титаника» после того, как ты заставила меня посмотреть его дюжину раз, и всякий раз, когда я вижу тостер, я не могу не думать о том, куда бы его пристроить, чтобы рассмешить тебя. Черт возьми, я не могу вспомнить, когда в последний раз пил горячий шоколад без добавления «Физз Виз», хотя это отвратительно, но это всегда вызывает у тебя улыбку, а когда ты улыбаешься, кажется, что в этом мире все правильно. Скворчонок, даже если бы у меня была тысяча лет, я бы никогда, никогда не смог вернуться к тому человеку, которым я был до того, как я начал люби…       — Не надо… — Ей казалось, что ее сердце разрывается на части. — Я не могу… если ты скажешь это, у меня не хватит сил попрощаться.       — …до того, как я начал любить тебя, — закончил он, обхватив ее щеки ладонями и притягивая ее губы к своим. Их слезы смешались на щеках. — Я здесь, потому что люблю тебя. Я дома, потому что ты — мой дом. Не надо прощаться, в этом нет необходимости.       Он любил ее.       Он любил ее.       Он любил ее настолько, что отказался от своего прошлого и выбрал ее в качестве своего будущего, и никто никогда не любил ее так, как он.       Маховик времени выпал из ее рук на пол и треснул, приземлившись между ними.       Она зарылась пальцами в его волосы, погружаясь в его прикосновения.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, — призналась она, скорее всхлипывая, чем произнося слова, наконец сказав то, что ей нужно было сказать с самого начала. — Я хочу, чтобы ты остался со мной и никогда не уходил. Сириус, я люблю тебя.       Он целовал ее снова и снова, пока она не сбилась со счета, прервавшись только для того, чтобы прошептать:       — Скажи это еще раз.       И она сказала, хотя едва успела произнести эти слова, как его губы снова оказались на ее губах.       Ее магия пела внутри нее, и она потеряла счет времени в его объятиях, но обнаружила, что ей все равно; могли пройти секунды или даже часы, прежде чем она спросила:       — Ты останешься со мной?       Это казалось нереальным, когда он кивнул, смахивая ее слезы подушечками больших пальцев.       — Я твой и только твой до тех пор, пока ты этого хочешь, Скворчонок.       — Значит, навсегда.