Глава 6. Самый странный приказ

      Глава 6. Самый странный приказ

Часто излечение приходит только через боль. Даже если речь о такой банальной вещи как капельница.       – Сжимай и разжимай кисть, вот так. – пока пациентка делала это несложное упражнение, Каролин при помощи шприца добавила в сосуд для капельницы небольшое количество препарата из другого флакона, проверила что жидкость поступает как нужно. – А теперь держи кулак сжатым. – обработав место чуть ниже сгиба локтя спиртом, врач аккуратно ввела иглу в хорошо видимую сквозь короткий светлый мех вену. Это была уже не первая подобная процедура и поэтому место укола отозвалось глухой болью, сразу за которой последовало ощущение разливающегося по руке слабого холодка.       – Теперь расслабь руку и лежи спокойно.       Флэм хотела было что-то ответить, но ей еще в начале стало скучно препираться с Каролин. Та практически перестала реагировать, и рыжая берманка считала себя победителем в этом маленьком противостоянии.       Обычно то время, пока медленно убывало лекарство в подвешенной вниз горлышком бутыли, Каролин проводила с книгой – в один из первых визитов она спросила у Джина разрешение взять что-нибудь из большого книжного шкафа, и потом это превратилось в маленькую традицию. Там в основном стояли художественные книги, которые не слишком привлекали парня, его сокровищем была техническая библиотека, которую отец держал в своей комнате прямо возле письменного стола. Или они с Джином пили чай, Каролин рассказывала о своей жизни в Парессии, а Джин слушал с интересом – он так и успел побывать в столице. Потом уже Джин брал на себя роль рассказчика и вспоминал жизнь на Таранисе. Закончив рассказывать очередную историю, Каролин враз посерьёзнела и спросила у Джина:       – Что ты планируешь дальше? – врач взглядом указала в сторону другой комнаты.       – В каком смысле? – уточнил юноша.       – Когда она выздоровеет, насколько возможно, ей нужно будет где-то жить.       – Я подозреваю, Флэм захочет вернуться на родину.       – Очень по-бермански будет уехать, даже не поблагодарив. – в словах Каролин звучала явная неприязнь.       – Я помогаю ей не ради благодарности, а по собственному желанию. – спокойно ответил Джин.       Врач встала из-за стола, чтобы еще раз проверить капельницу, в которой, как подсказывало чувство времени, скоро должно было кончиться лекарство.       – В любом случае я советую как можно скорее найти кого-то кто сможет прооперировать ее поврежденный глаз. Его стоит удалить, иначе будет болеть и может даже загноиться. Но здесь вряд ли кто-то сможет провести такую операцию. – сказала она, прежде чем выйти. Вот так в личный список нерешенных проблем Джина Макиато добавился еще один пункт.       Лечение действительно принесло свои плоды – Флэм уже куда увереннее стоит на ногах, а во время перевязок Джин замечает, что часть ожогов, те, что были неглубоки, уже зажили, а оставшиеся не выглядят воспаленными. Вечером юноша застает берманку за чем-то что можно назвать разминкой. Она выполняла простые упражнения – махи руками и наклоны, будто заново привыкая к собственному телу. Нечеткость движений, ощущение будто против воли надели неудобную, сдавливающую одежду – все это раздражало, но за раздражением скрывалась тень стаха.       Ей вспоминается первый приход Каролин – слова врача все же посеяли в душу сомнения. Что если это навсегда? Что если былую силу и отзывчивость тела никогда уже не вернуть, и она так и останется сломанной марионеткой, не способной стоять прямо и исправно исполнять свою роль? Да и есть ли у нее теперь эта роль? Она с раздражением отогнала от себя эти мысли. Еще со школьных лет девушка знала способ выгнать из головы весь лишний мусор – тренироваться, пока силы окончательно тебя не покинут, ведь со свинцовой тяжестью натруженных мышц приходит стальная четкость мыслей. И сейчас этот способ – как нельзя кстати. Сначала приседания. Сложно удерживать равновесие по началу, но вот уже пять раз – по бедрам разливается боль; десять, пятнадцать. Раньше она могла сделать как минимум вдвое больше, даже не почувствовав сильной усталости, но ощущения в ногах явственно сигнализируют, что продолжать не стоит. Теперь очередь – отжиманий. Из упора лёжа получается выполнить упражнение всего один раз, при втором рука предательски подгибается, правое запястье и локоть простреливает болью – и припав на один локоть она встречается взглядом с Джином, который как раз в этот момент возник в дверном проеме комнаты. Он подходит и протягивает девушке руку, но Флэм, не отводя от него полный раздражения взгляд, демонстративно поднимается сама.       – Ты можешь навредить себе, если будешь так резко себя нагружать. – в голосе Джина слышится беспокойство.       – Если бы я постоянно жалела себя – не достигла бы ничего, так и осталась бы никем. – парирует девушка.       – Твои ожоги только начали затягиваться, у тебя были несколько трещин в рёбрах – это не жалость к себе, а здравый смысл.       – Я все равно поступлю так как считаю нужным.       – А я хотя бы прослежу чтобы ты не убила себя. У нас в Гаско никто не выдает медалей за разбивание лба о бетонную стену. – оставляет за собой последнее слово юноша, гадая, было ли то, что он услышал в ответ, просто хмыканьем или коротким смешком.       По мере того, как Джин учился управлять работой завода, он все яснее осознавал масштаб вверенного ему предприятия. За графиками смен и цифрами производительности на самом деле стоит слаженная работа сотен рабочих, слитое в единый ритм механической жизни функционирование тысяч машин и агрегатов – станков, конвейеров, печей и прессов. И поскольку он с детства находился в самом эпицентре всего этого, разглядеть общую картину не было возможности – завод просто был чем-то незыблемым, тем, что просто есть. Но сейчас юноша понял, как ошибался, понял, что всем этим нужно руководить, следить, направлять, улучшать и модернизировать постоянно. И всем этим когда-то занимался его отец. Юного инженера колет под ребра тонкой иглой чувство вины за то, что когда-то он злился на отца, допоздна задерживавшегося на заводе, или пребывавшего временами рядом, но в то же время – далеко в своих мыслях, планах и рабочих проблемах. И теперь ему, Джину, предстоит стать тем, под чьим надзором и опекой вращаются механизмы, бежит по трубам перегретый пар, а на месте пустырей вырастают из земли новые цеха. Вот о чем на самом деле стоило бы думать с самого начала – о том, чтобы это наследие не пропало. Теперь месть, которая занимала когда-то все его мысли, казалась пылающим в душе пожаром, требующим выпустить это пламя наружу, представляется бессмыслицей, горсткой пепла. Настоящее пламя, не сжигающее, но согревающее и освещающее путь – это наследие, которое теперь ему нести дальше. Но прежде – учиться не покладая рук. И отбросить мысли о том, что можно не справиться. Если принял решение действовать – действуй, отбросив сомнения.       Все последующие дни Джин по возможности следил за тем, как его подопечная выполняла свои незамысловатые тренировки.       – Я хочу попросить кое о чем. – после того разговора Флэм, хоть и не признала правоту Джина на словах, стала осторожнее подходить к физическим нагрузками.       – О чем?       – Я видел у тебя пару гантелей, и хочу упражняться с ними.       – Может все же стоит повременить? – Джин сомневается, все же одно дело – простые упражнения, призванные вернуть подвижность и координацию движений, и совсем другое – «тягать железо», как это называл отец.       – Я все равно могу пользоваться ими, пока тебя нет, и спрашиваю для порядка. – в голосе берманки читается самодовольство и желание снова посоперничать за то, кто оставит последнее слово в споре       – Ты порой умеешь быть совершенно невыносимой. – с легким раздражением отвечает юноша.       – Сам же меня сюда привел, так что не жалуйся.       Джин ушел в соседнюю комнату, думая о том, что физическая нагрузка явно идет на пользу настроению девушки, раз она снова специально пытается действовать ему на нервы. Так что можно и сделать так, как она хочет… Отчасти. Он вернулся, неся в руках две гантели, ощущая приятную шероховатость накатки на грифах. Предвкушение во взгляде рыжеволосой берманки сменяется негодованием, когда он демонстративно отщёлкивает замки на одной из гантелей и снимает с каждой стороны по одному блину, уменьшая вес спортивного снаряда практически в половину. Потом, под уже откровенно осуждающим взглядом, он проделывает то же самое со второй гантелью, и, защёлкнув замки на новом месте, на два пальца ближе к центру, протягивает гантели девушке.       – Ты меня этими детскими весами решил унизить? – в голосе слышно раздражение. Кому понравится, когда ставят под сомнение твои силы?       – Даже если, будучи здоровой, ты легко поднимала вес втрое тяжелее, это не значит, что сейчас получится сделать это сразу. – пытается увещевать юноша, но куда там…       – Просто смотри. – с этими словами она делает самое простое движение, с которого у каждого начинается знакомство со спортивным «железом», просто сгибает руку в локте. Левой рукой удается проделать это десять раз, хотя под конец начинает протестующе «тянуть» где-то выше запястья и слегка немеют пальцы. А вот правую руку на третий раз раз простреливает боль. Снова эта правая рука. И как бы она не старалась, ощущение, живо напомнившее тот случай, когда на тренировке ей проткнули руку отнюдь не учебным ножом, всей своей гаммой отражается на лице. Она, превозмогая боль, делает еще два повторения, прежде чем Джин отбирает у нее гантель.       – Не стоит больше так делать. – укоризненно говорит он, наблюдая, как Флэм несколько раз дёргано сгибает и разгибает пальцы снова подведшей её конечности.       – Не превозмогая боль, не добиться цели. – упрямится девушка.       – Боль – это сигнал тела о том, что что-то не так, и самое глупое – просто от неё отмахнуться. Тренировка окончена. – говорит Джин и уходит на кухню, готовить ужин.       На следующий вечер Каролин по уже условленному расписанию приходит провести осмотр и сделать укол – курс капельниц закончился пару недель назад. Джин замечает что-то необычное в ее выражении лица. Оно какое-то растерянное и… Виноватое? Задуматься об этом он не успевает.       – Я все сделаю сама. Тебя ждут на улице.       – Кто? – Джин не понимает ровным счетом ничего. Но вместо ответа Каролин идет мыть руки.       Спускаясь по лестнице, юноша решает, стоит ли ему беспокоиться? Стоило бы, наверное, если бы у него была хоть одна мысль относительно того, кто мог прийти на встречу с ним? И почему вот так остался ждать у подъезда? Хотя, пожалуй, неизвестность пугает даже больше.       У подъезда стоит Гратен Кегресс, во всем его виде безошибочно читается напряжение, обещающее очень непростой разговор.       – Я всё знаю. – сразу переходит к делу мужчина.       – О чем? – Джин не пытается прикинуться дураком, а просто растерялся от всей этой ситуации. Он в последнее время заметил, что наставник часто выглядел напряженным, но и подумать не мог, что причина – в том, что Гратен подобрался к его тайне.       – О том, кого ты пустил в свой дом. – инженер пытается сдерживаться, чтобы сквозь его голос не прорывался рык.       – Это Каролин тебе сказала? – поняв, что никакой ошибки нет и сложного разговора, если не чего похуже, не избежать, с обреченностью спрашивает юноша.       – Какое это имеет… Нет, не она. – все же отвечает мужчина.       – А откуда тогда? – Джин пытается понять, кто еще мог выдать его, будто от этого что-то изменится.       – Аптекарь. Каролин попросила меня послать кого-нибудь за лекарствами для медпункта, когда я зашел туда обработать порез. Я решил купить все сам, а аптекарь сказал, что за лекарствами для нового заводского врача уже приходил юноша, по описанию очень похожий на тебя. Я подумал, что это какое-то недоразумение, и спросил у Каролин, не посылала ли она тебя за лекарствами. По ней не сложно было понять, что что-то не так – у многих женщин эмоции – как открытая книга. А дальше стоило лишь надавить чуть-чуть – и она все рассказала.       – И что дальше?       – Какими бы благими намерениями ты не руководствовался, она не заслуживает твоего прощения. – жестко ответил мужчина.       – Может, я сам буду решать, кто заслуживает моего прощения? – юноша особенно выделил интонацией предпоследнее слово.       – Многие на этом заводе, и я в первую очередь, хотели бы своими руками разобраться с ней. Некоторые вещи нельзя простить. Если ты не смог решиться, другие не будут думать дважды.       – И ради вас же я сделаю все чтобы этого не произошло! – Джин с вызовом посмотрел в глаза собеседнику.       – Когда я узнал, что вы отпустили её после битвы, не придал этому значения, думал, ее застрелит ближайший патруль наших солдат. Видимо, ошибался. Но я никак не ждал, что именно ты захочешь помогать ей. После всего что сделали берманцы. После того, как она… – Гратен хотел уже произнести слова, по силе равные приговору, когда его перебил взвинченный голос молодого инженера.       – А как же обещанная поддержка? Не ты ли говорил, что готов во всём меня поддержать из уважения к отцу? Так вот, это – моё решение. Или уважение продолжается только там, где это удобно?       – Ты не знаешь, о чем говоришь. – мужчина несколько растерялся от такого выпада.       – Или знаю уж получше вашего. После стольких смертей вы смеете думать, что, отняв еще одну жизнь, сделаете лучше хоть кому-то? Месть кажется притягательной только пока вы ее не свершите – а потом ничего, кроме пустоты.       Во время затянувшегося молчания Джин поднял глаза на окна своей квартиры и ему показалось, что теплый желтый свет лампы обрамляет стоящий у окна силуэт.       – Хорошо, оставим всё как есть, и никто больше не узнает об этом. Может, ты изменишь свое решение. Со временем...– первым прервал паузу Гратен.       – Не изменю. – бросил за спину юноша, заходя в подъезд.       В дверях он столкнулся с Каролин, которая уже собралась уходить. Когда она прощалась, Джину явно послышалось чувство вины в голосе женщины. Что же, она считает, что из-за неё состоялся этот напряженный разговор, больше похожий на словесную битву? Когда дверь за врачом закрылась и Джин хотел было отдохнуть в своей комнате, его окликнули:       – Может, стоило прислушаться и позволить им то, о чем просят?       – О чем ты? Ты не могла слышать наш с Гратеном разговор. – удивился юноша.       – Догадаться несложно. – ухмыльнулась Флэм. – Они хотят меня убить.       – И ты… говоришь мне, чтобы я позволил им это? – Джин к этому времени уже стоял посреди комнаты девушки, и от ее слов растерялся окончательно.       – Да. Это твои люди, а я – враг. А врагов убивают, своими руками или чужими.       – У меня нет врагов. И больше не будет. – решительно ответил Джин.       – Враг остается врагом навсегда. Пока кто-то не умрёт. По началу я думала, что убью тебя рано или поздно. Или ты меня… А теперь я просто ничего не понимаю.       – Да? А я и думал, что убил тебя. Тогда, в горах. Друзья убеждали меня, что месть – губительна, что это глупость. А ты выбрала снова встать на нашем пути, не оставив мне выбора. И я понял, насколько бессмысленна месть, насколько ужасна и разрушительна ненависть, только когда думал, что уже поздно! А теперь ты снова и снова твердишь мне о смерти, будто жизнь – это безделица, которую можно так просто взять и выкинуть! – юноша, и без того пребывавший на взводе после тяжелого разговора с наставником, начал срываться на крик.       – Я не отступлюсь от своих слов. Об абсолютной ценности жизни говорят слабаки. Лучше умереть с честью, чем вести бессмысленное, жалкое существование. – в голосе девушки тоже слышались нотки вскипающей ярости.       – Вот значит как? Ты говорила, что жизнь побежденного находится в руках победителя. Так вот, я приказываю тебе жить! Да, приказываю! Приказываю цепляться за эту жизнь, продолжать бороться, до тех пор, пока ты наконец не поймёшь, почему ты всё ещё жива! – юноша все же смог обрести контроль над собой и над голосом и не выкрикнуть последние слова прямо в лицо своей подопечной.       – Почему… всё еще жива? – растерянно повторила Флэм, осев на кровать и смотря сквозь стоящего напротив нее юношу.       Пару минут длилось гнетущее молчание, подобное тишине на линии фронта, где обе стороны израсходовали все снаряды до последнего, и теперь бестолково смотрят на остывающие в облачках пара стволы своих пушек. Потом Джин неожиданно для себя спросил:       – Думала убить меня? – казалось, его совершенно не беспокоило это признание берманки. – А почему не стала?       – Отняв жизнь у ребёнка, решившего сохранить мою, я бы осквернила последнее, что у меня осталось – память об отце. После этого я бы не смогла жить дальше.       – Тогда ты сможешь меня понять. – теперь ему точно больше нечего было сказать, и он поспешил выйти из комнаты.       Девушка опустила голову на подушку и устремила взгляд в потолок. Будто только что законченный разговор вместе с запрятанными на самом дне души мыслями вытащил и остатки сил. Нечасто за последнее время ей так хотелось спать.       

      Она напряженно осматривала окружающую местность через командирский перископ своего танка. Вся бронетехника, вверенная под ее командование, уже была приведена в максимальную боевую готовность – несколько дозорных постов не вышли на связь по расписанию. Вдруг из радио раздался голос командира одного из отправленных в дозор танков:       – Замечен неизвестный противник! Единичная цель больших размеров!       Флэм сняла с держателя микрофон радиосвязи и, вложив в голос максимум уверенности, передала приказ:       – Вступить в бой! Уничтожьте их немедленно!       Она снова прильнула к перископу, сжимая до хруста обрезиненные рукояти, но пока что битва происходила еще далеко. Через пару минут томительного ожидания в эфир снова ворвался голос командира передового дозора, в котором начало звучать беспокойство:       – Наш сосредоточенный огонь не нанёс врагу видимого урона! Оно приближается! Нам нужно… – его прервал другой голос, перемежающийся помехами и искаженный нотками паники       – Они атакуют зажигательными выстрелами! В боевом отделении огонь! Что нам делать?       – Держать позиции! Не позволяйте панике овладеть вами! – Флэм пыталась сохранять самообладание и заставить свой голос звучать уверенно. Но в следующий раз уже в голосе командира дозора звучала открытая паника:       – Все машины кроме нашей уничтожены! Этого монстра ничего не берет! Танк Клода сгорел – я слышал как он горит заживо! Мы отступаем! – последнюю фразу офицер на том конце буквально выплюнул, и связь оборвалась.       Первая линия обороны, похоже, смята гасконским монстром.       – Всем экипажам – приказываю организованно отступать и перегруппироваться у моей позиции! – Флэм поняла, что нужно сохранить максимум сил и ударить по противнику одним сконцентрированным ударом, иначе их просто раздавят поодиночке.        Но до точки сбора добрались всего несколько поврежденных танков – остальные остались разбитыми грудами металла на пути монструозного вражеского танка. Наконец, из-за череды каменистых холмов, показались два отступающих ягдхунда, которых прикрывал циклон. Затянутое низкими тучами небо озарилось вспышками выстрелов исполинских орудий – и циклон завалился на бок, выпустив в небо столб черного дыма.       Сперва из-за края скалы показалась рубка, возвышающаяся на высоте многоэтажного дома. С верхней площадки бледно-желтым мертвенным светом заливал поле боя прожектор. В мгновение ока, раскачиваясь, подобно бегущему хищнику, из-за скалы целиком показался гасконский стальной зверь. Выступающие вперёд гусеницы, похожие на когтистые лапы, вгрызались в землю, оставляя глубокие колеи и выбрасывая комья грунта во все стороны. Из нескольких иллюминаторов на округлом корпусе лился тот же мертвенный желтый свет, из труб вырывались струи дыма или пара – гигантский танк напоминал не боевую машину, а нечто чужеродно-живое, кровожадное. Шесть разнокалиберных орудий рыскали в поисках целей – и вот они ее нашли. Самое большое орудие выплюнуло сноп пламени и облако дыма – и один из ягдхундов, стоявших на своей позиции, исчез во вспышке.       – Первый огневой пост – беглый огонь из передних орудий! Главная башня – начинайте подготовку к выстрелу. – рыжеволосая берманка отдавала приказы по линии внутренней связи.       Не меньше десятка попаданий рассыпались по броне гигантского танка без какого-либо видимого эффекта. Два орудия стальной крепости ответили своими выстрелами – Флэм крепче ухватилась за подлокотники своего кресла, когда рубку тряхнуло. Она бросила взгляд на панель отчета о повреждениях – мигало несколько желтых предупреждений о попаданиях по корпусу.       – Зарядка основного орудия завершена! – отчитался оператор по внутренней связи.       – Огонь! – в нетерпении выкрикнула девушка.       Изображение в визире поблекло – система заботилась о том, чтобы вспышка не ослепила экипаж. На корпусе гасконского монструозного танка расцвела багрово-красная с желтыми прожилками огненная сфера, почти на половину поглотившая свою цель. И когда облако дыма рассеялось – она увидела, как обожженный и смятый в месте попадания корпус Тараниса на глазах восстанавливается с легким зеленоватым свечением – не прошло и тридцати секунд как корпус снова выглядел как до битвы, и стальная крепость начала надвигаться прямо на их позицию. Флэм на мгновение почувствовала себя беззащитной, будто она оказалась один на один с этим монстром, забравшим жизнь ее отца.       – Да что же это? Я же видел попадание, они не могли его пережить. – кто-то из экипажа вслух выразил по внутренней связи мысли всего экипажа.       – Отставить разговоры, продолжайте огонь на подавление! Подготовить второй выстрел — они рано или поздно должны выдохнуться!       Внезапно огонь орудий стальной крепости начал концентрироваться на башне. Прострекотали пулеметы, потом среднее орудие выпустило гранату, окутавшую рубку облаком пламени. Флэм охватило предчувствие недоброго, когда прямо в визир перископа уставилось самое большое орудие. Хотя, конечно, даже его выстрел броня выдержит... Выстрел. Сразу за ним второй, третий, четвертый, потом первый достиг цели и стало не до счета. Рубку трясло, в отсеке центрального поста внизу кто-то вскрикнул, что-то громко затрещало и из приборной панели полетели искры. Несколько взрывов слились в один мощный удар — и рубка погрузилась в темноту.        Несколько секунд хватило на то, чтобы техника "очнулась" — все окрасилось в красный цвет аварийного освещения, пару экранов зажглись чтобы доложить о неутешительном состоянии танка. Несколько ударов пришлись по корпусу, его броня частично потеряла свою целостность, башня же была выведена из строя. Окончательно изгнав из ушей противный звон, девушка передвинула один из рычагов на панели управления сбоку. Все вокруг завибрировало, и она ощутила, что рубка пришла в движение и начала немного наклоняться назад. Башня переведена в режим самовосстановления – чудо берманской науки, доступное лишь самым продвинутым моделям бронетехники.       Пока система, принцип работы которой был до конца неизвестен даже экипажу танка, восстанавливала работоспособность главного орудия, корпус танка продолжал периодически вздрагивать от попаданий. Сидящую в кресле командира рыжеволосую берманку начало охватывать ощущение беспомощности – механический монстр, ставший настоящим кошмаром для их армии, перенес все атаки без видимых последствий. Но она так просто не сдастся – будет сражаться до последнего вздоха, до последнего снаряда и до последнего оборота двигателя ее танка.       - Главное орудие к бою! Наведение беру на себя! – сказала она, переводя рычаг снова в положение «боевой режим».       Огромный блёкло-серый танк в перекрестии прицела, на то, чтобы угадать слабое место в конструкции совершенно, кажется, чуждой всем законам военной теории машины – от силы пару десятков секунд, пока орудие ее танка с гулом вбирает в себя подводимую от двигателя энергию. Секунды до полной зарядки орудия тянутся мучительно долго. И она поняла, что не успеет. Два вражеских орудия почти синхронно дали залп – и все вокруг потонуло в грохоте.       Флэм пришла в себя, когда в рубку стал проникать дым. Отстегивая ремень, она обнаружила потеки крови на форме – боли пока не было, скорее удивление. Откуда ранения? Спустившись на центральный пост, она поняла, что случилось. Один из снарядов Тараниса пробил броню и взорвался недалеко от центрального поста – пол в одном месте был разворочен, и из прорехи вырывался огонь. Похоже, осколки, беспорядочно рикошетя от стен отсека, задели и её. Все кресла экипажа, кроме одного, пустовали, от двух тянулись по полу отсека потеки крови. Она подошла быстро привести в чувства потерявшего сознание танкиста – и поняла, что нет смысла пытаться, едва взглянув на рваную рану от осколка на груди сидящего в кресле. Стиснув зубы от злости, Флэм по лестнице соскочила в эвакуационный коридор, идущий вдоль борта. Уже приземляясь, девушка напоролась правой ногой на острый лист металла, выгнутый из стены подобно зубам хищного зверя. Из правой штанины выше колена вырван солидный кусок, и вниз по ноге струится кровь. Нет времени думать о ранениях – нужно идти вперед. Коридор заволакивает дымом, она кашляет, закрывая нос рукавом формы. Уже у самого выхода из какой-то трубы вырывается струя горячего пара, обжигая весь левый бок, и почему-то левая часть поля зрения мутнеет. Может, пар просто начинает струиться вдоль стены коридора?       Еще пару шагов и вот он – люк, а за ним перепаханная взрывами обожженная земля и клочок серого, затянутого низкими тучами неба. А за спиной ревет пламя, вырвавшееся из двигательного отсека и теперь пожирающее боевую машину. Хрупкая фигурка в красной форме на подгибающихся ногах шагает вперед. Она не оглядывается, не видит, как огонь полностью охватывает силуэт танка, вырывается из люков, из стыков бронелистов и пробоин в корпусе, как краска почерневшими хлопьями отпадает с металла. Она видит лишь врага впереди – несуразного стального гиганта на четырех лапах-гусеницах, который отнял у нее всё. Она достает из кобуры пистолет, такой привычный и надежный, его рифленая рукоять придает уверенности – бой не окончен, еще можно сражаться, даже если победить нет возможности, хотя бы погибнуть достойно, сделав по врагу еще выстрел - как последняя нота, завершающая мелодию. Одной рукой наводит оружие на цель, готовится спустить курок – уже выбран короткий холостой ход, монстр впереди уже не танк, а стальной зверь со светящимися потусторонним светом глазами-иллюминаторами. Вот-вот разверзнет свою пасть, чтобы поглотить все вокруг. Еще. Один. Выстрел.              Боевой клич, больше похожий на рык, так и остался в горле, когда поле давно отгремевшей битвы рассеялось, как мираж. Садясь на кровати, девушка вздрогнула всем телом – сколько раз еще придется возвращаться вот так в день своего последнего поражения? Теперь нужно вытряхнуть из тела непрошенное, глупое, бессмысленное сейчас боевое напряжение. Флэм подошла к окну – этой ночью небо не затянуто тучами и звезды ярко светят – особенно на ночном небе выделяется полоса звезд, расположенных будто бы слишком равномерно, и уходящих до самого горизонта исполинской аркой.       Девушка поставила одно колено на подоконник и аккуратно открыла форточку, так, чтобы шумом не разбудить спящего в соседней комнате Джина. Иначе снова будет переживать по поводу того, что она не спит ночами. Или просто некоторые вещи лучше пережить наедине с собой, не показывая их даже тем, кто хочет помочь? Вместо ответа на этот вопрос – просто вдохнуть полной грудью проникающий через приоткрытую форточку воздух, свежий, прохладный, кружащий голову. Вдохнуть до боли в заживших уже переломанных ребрах, до ощущения, что рубцы от ожогов стягивают тело ремнями.       С ногами взобравшись на подоконник, она привалилась спиной к прохладной стене и согнула одну ногу в колене – вот так же когда-то, еще подростком, она любила сидеть на подоконнике большого окна в их с отцом доме. Окно было высоко, под самой крышей второго этажа, и взобраться туда можно было только пододвинув кресло и встав на его спинку, а потом подтянувшись на руках. Сидеть и смотреть, тогда – на горизонт, воображая какие героические свершения ждут ее там… А сейчас – в иссиня-черное небо и на безразличные, но беспристрастные звезды, отдавая ночному воздуху остатки кошмарного видения. «Приказываю жить» – звучали в памяти эхом слова этого странного юноши. Да, именно так – «приказываю». Со всей непосредственностью и искренностью, на какую способны или кровные враги, или близкие друзья. Что же, она будет жить, будет исполнять этот самый странный в жизни приказ!