Щит и меч

             Государственные дела уже давно стали для Бенкендорфа абсолютным приоритетом. Еще в юности, когда сверстники предавались бальному веселью и погоне за мимолетными наслаждениями, Александр находил отраду в тишине отцовского кабинета. Суровое воспитание не тяготило его: мальчик, окруженный дисциплиной, не ощущал гнета чужих амбиций, так как они сплетались с его собственными. Страницы книг заменяли ему шумные компании, а преданность императорскому дому с годами превратилась из долга в искреннее убеждение – высшую цель, достойную беззаветного служения.       Неудивительно, что за годы учебы и службы Александр Христофорович так и не обрёл по-настоящему близких друзей. Верным спутником мужчины стала лишь седина, методично отвоевывавшая прядку за прядкой у его некогда тёмных волос. Он не доверял людям, в особенности праздной толпе, что суетилась на балах, попирая долг перед отечеством и понятия о чести. Даже появляясь на таких мероприятиях по долгу статуса, Бенкендорф держался особняком. Застыв у мраморной колонны с нетронутым бокалом шампанского, он будто растворялся в тени, скорее машинально выискивая в толпе приметы крамольных идей.       Во внешних проявлениях Александр Христофорович также оставался воплощением алмазной твердости: ни тени эмоций, ни намёка на душевное движение. Этот флёр ледяной неприступности отталкивал любого, кто хотел завести с ним неформальную дружескую беседу, но, как ни странно, манил юных одиноких барышень, как полярное сияние манит путников. Они ловили его профиль украдкой, вздыхали о недосягаемом, но ни у одной не хватало смелости приблизиться. Будто сама аура отрешённости, окружавшая мужчину, отталкивала суетные признания.       Лишь редкие счастливцы могли увидеть его улыбку, ту самую, что застывала на губах, так и не коснувшись взгляда. Лишь единицы догадывались что под броней безупречного слуги короны скрывается обыкновенное человеческое сердце.

~Декабрь 1825 года~

***

      Известия о надвигающемся восстании моментально добрались до Бенкендорфа. Иного расклада он бы себе просто не простил. Что бы не шептал вечно недовольный народ, но жандармия под его руководством действовала с часовой точностью.       Несколько минут ушло на осмысление надвигающейся беды. Столь дерзкий порыв мятежников застал врасплох даже его. Однако, медлить было нельзя и уже через четверть часа он стоял у дверей императорских покоев, спокойным, как всегда, голосом докладывая о надвигающейся угрозе. Внутри, вопреки внешней собранности, все больше разрасталась тревога. Неужели они все же застали меня врасплох? Крамольники...       Император же, не отошедший еще от известий об отречении брата, теперь казался совсем сбитым с толку. Его обычно гордая фигура сейчас скорее напоминала подобие надломленной ивы, что некогда горделиво высилась на холме, а ныне склонилась под тяжестью внезапно обрушившегося ливня. Руки его то и дело подрагивали, а взор, всегда пронзительный и властный, тревожно блуждал по столу, словно ища ответа в узорах скатерти.       Возможно, именно в этот миг слабости Александр Христофорович решил для себя, что отныне станет личным щитом и мечом этого человека. И пока тот не воссядет на престол, пока не вернет свою властность, пока последний враг его не обратится в прах, он не ослабит хватку. Даже если для этого придётся стать не только покорным слугой, но и незримой тенью у трона. Ни одна угроза не смеет приблизиться к императору, пока жив Бенкендорф.       – Прошу вас, Ваше Величество, поторопимся, – настойчиво произнес Александр, чувствуя, как в груди, вперемешку с тревогой, разливается и уверенность в своих действиях. Сейчас все страхи уходили на задний план. В голове билась лишь одна мысль: защитить любой ценой.       – Да, – только и смог произнести новоиспеченный император, подхватывая свою даму сердца под руку и наконец следуя с ней на выход.

***

      Коридоры дворца слились в один бесконечный туннель. Была ли причиной нарастающая паника, но обычно простой пусть сейчас казался неимоверно долгим. Стремящегося контролировать все и вся жандарма это и вовсе сводило сума. Ему все мерещилось, что за роскошныхми колоннами прячутся бунтовщики, готовые выпрыгнуть на них в любую минуту.       Однако, не будь Александр на чеку, он бы и не обратил внимания на странное поведение одного из стражников, что должен был прикрывать спину императора. В иной раз он и сам бы обозвал себя сумасшедшим за столь придирчивые отношение. Молодой человек то и дело поправлял форму, словно проверяя что-то и набираясь смелости. Было ли это странно, ведь волнение буквально висело в воздухе? Вряд-ли.       Но сомнения не оставляли Александра. Не подавая вида, он сместился ближе к спине императора – как раз в тот момент, когда предатель набрался сил действовать. Лезвие кортика блеснуло в руке стражника, но Бенкендорф уже рванул вперед, прикрывая Романовых.       Перехватить оружие не удалось – сталь скользнула по предплечью, вспарывая ткань и плоть. Боль, острая и жгучая, смешалась с чистой яростью, поэтому он сам, не оставаясь в долгу, с силой схватил опешившего от такого поворота событий нападавшего за лацканы формы. Пальцы сжались в кулак, готовые добить, но Александр вовремя осекся. Предатель вполне мог быть не один, а значит расслабляться было нельзя.       Крики, топот, глухой выстрел – всё слилось в хаос. Бенкендорф шаг за шагом отступал, держа императора за своей спиной и не позволяя кому-либо приблизиться к нему. Чёрный мундир скрывал рану, но кровь, сочащаяся сквозь пальцы, уже капала на паркет, оставляя алые следы.       – Боже мой, у вас кровь! – вскрикнул император, кажется заметив на полу кровавые пятна. Александр ненароком почувствовал как в груди приятно сжалось от мысли, что император переживает за него. Но вся эта глупость тут же была отодвинута на второй план.       – Идёмте, ваше Величество, – спокойно произнес жандарм, всем своим видом пытаясь показать, что все хорошо и по крайней мере за него беспокоиться точно не стоит. В следующий момент он уже обращался к стражникам, – Двое с мятежником в Петропавловку, позже я лично допрошу это... Недоразумение. Остальные – за мной.       Голос его звучал твёрдо, но рука, сжимавшая рану, предательски дрожала. Страх не довести императорскую семью до кареты сковывал грудь. Доверить императора в чужие руки казалось равным самому зарезать его, особенно после недавнего нападения. Он должен был лично увидеть, как тот уносится прочь из этого надвигающегося ада.

***

      Подготовленная карета ждала у бокового выхода, взвинченные кони рыли копытами снег, готовясь рвануть прочь в любой момент. Бенкендорф шагнул вперёд, чтобы открыть перед императором и его дамой дверцу, но тело внезапно пронзило такой слабостью, что пришлось проморгаться прежде чем закончить начатое.       Как в глупом романе, силы его кончились в тот самый момент, когда император был усажен в карету. Последний еще не успел закрыть дверцу, когда силы окончательно покинули Александра. Поэтому он наблюдал как недавно доблестно защищавший его слуга медленно теряет равновесие и падает на одно колено, будто отдавая честь. Впрочем, тревожность сложившейся ситуации и правда выдавали лишь мелкие капли крови на снегу.       Бенкендорф уже мысленно успел смириться со своей участью, раздумывая лишь о том, достаточно ли доблестных поступков он совершил за свою жизнь. Вспомнит ли о нем император? Или он и таблички на здании петропавлоки не заслужил... Мол, тут работал такой-то такой-то, служил доблестно и умер, защищая корону. Глупости какие...       Внезапно сквозь тяжёлые мысли и шум в ушах пробился уверенный голос государя. Николай, наконец хоть немного пришедший в себя, начал раздавать приказы.       – …дорф! Александр! – вдруг четко услышал жандарм и поднял глаза, встретившись с уверенным взглядом того, за кого и правда был готов отдать жизнь. Просто так. Из убеждений.       – Вставайте! Это приказ, – и не получив ответа продолжил, обращаясь уже к слугам, – Да помогите же вы ему! Чего встали? Быстро! – рявкнул он и Бенкендорфа тут же подхватили под руки, загружая в карету императора, который абсолютно игнорировал все причитания о том, как это глупо и совсем бессмысленно так пачкать убранство кареты, когда можно было оставить его на том же месте и не беспокоиться.       Позднее жандарм ещё долго извинялся за те трудности, что доставил государю из-за своего ранения, а тот лишь смеялся, напоминая, что он всё же спас его жизнь, а карету можно вымыть. Конечно, извинялся он не за какую-то карету, но императорский юмор, сухой и бесстрастный, словно бы ставил точку в пережитом кошмаре. На том и разошлись.       Спустя неделю выпал свежий снег, скрыв все следы того ужасного воскресенья. Лишь шрам на руке Александра Христофоровича напоминал о том, как близко подобралась смерть – и как хрупок порядок, что он поклялся охранять.