Игра с огнем

***       

      Поздние встречи со временем вошли в привычку. Место и время определились сами собой: граф, казалось, жил на работе, а император находил свободные часы лишь в редкие вечера. И если со вторым обстоятельством приходилось мириться, то первое Николай не раз пытался исправить. Однако любые попытки перенести беседы в более подходящее место оставались безрезультатными.       Укоры Романова на счет переработок Бенкендорф воспринимал скорее, как некую светскую любезность, а не прямой указ и Николай в какой-то момент просто смирился с одержимостью собеседника, хоть и видел в ней прямую угрозу здоровью, а то и жизни друга.       Удивительная особенность нашего менталитета: пока гром не грянет – мужик не перекрестится. А уж если случится – тогда и меняться начинаем, да с размахом.       Злоупотреблять гостеприимством шефа жандармов император, впрочем, не стремился. Да и редкие вечерние встречи протекали так тепло и непринуждённо, что заряда душевного тепла хватало на месяцы вперёд. Они вели тихие беседы ни о чем и обо всем сразу, иногда переходя на такие темы, что Бенкендорф запинался, неуверенный, стоит ли болтать о таком с императором, но Романов ловко выводил его на свободный диалог, в очередной раз напоминая, что он пришёл не как царь и называть его стоит «Николаем Павловичем» и не иначе.       Постепенно их общение действительно приобрело яркие черты дружбы. Лучше всего это было заметно в те моменты, когда Николай начинал позволять себе вольности даже вне личных бесед. Прямо на официальных приёмах он мог небрежно похлопать Бенкендорфа по плечу или завести с ним беседу в сердечной манере, не обращая внимания на перешёптывания толпы.       Александр в таких ситуациях предпочитал сохранять дистанцию. Ему было непонятно, зачем император демонстрирует, как он считал, излишнюю мягкость, находя ее признаком слабости. Да и лишние сплетни никогда не шли на пользу, поэтому в ответ он всегда ограничивался сдержанной улыбкой, избегая даже случайных прикосновений со своей стороны.       Вот и сейчас они стояли плечом к плечу у одной из колонн парадного зала Александрийского дворца и граф буквально чувствовал приближающуюся «беду». Николай, будто забыв о сотне наблюдающих глаз, ловил момент – взгляд его скользил по танцующим парам, а уголки губ дёргались в еле сдерживаемой улыбке. Каждое движение императора выдавало желание бросить Александру очередную колкость, обёрнутую в шутку.       – Александр Христофорович, признайтесь… – все же начал Николай, гаденько улыбаясь, – Вы нарочно надели самый мрачный мундир, чтобы никто не решился пригласить вас на менуэт?       – От чего же, Ваше Величество. Я склонен считать, что чёрный цвет напоминает гостям, что даже на балу необходимо сохранять трезвость мыслей, – ровным тоном ответил Бенкендорф, будто и не потревоженный явной издевкой. Николай на это только притворно вздохнул и совсем уж драматично отхлебнул шампанского.       – Боже, да вы хуже моей жены. Та хоть прячет пересуды о генеральских промахах за складками веера, а вы… – Романов склоняется ближе к собеседнику и понижает голос, – Вы, кажется, готовы протокол танца составить.       Граф резко опускает взгляд в бокал, но слишком поздно, предательская усмешка уже мелькнула в уголках губ, а глаза, на миг вспыхнувшие смешинками, выдали его вопреки железной выдержке.       – Если потребуется. Впрочем, – он все же поднимает поблескивающие весельем глаза на императора, – Вашему величеству виднее. Может, пора ввести награду за «особое усердие в менуэте»?       Николай громко смеётся, вызывая любопытные взгляды придворных. Бенкендорф в очередной раз надеется, что отблески зависти в глазах нескольких генералов ему лишь мерещатся.       – Отличная мысль! Медаль «За танцевальную доблесть». Вы же разработаете статут? – император вмиг серьезнеет, будто они и правда говорят о чем-то важном для страны. Он нарочито тычет пальцем в мундир графа, туда, где обычно висели эти самые медали, – Первую почетно присвоим вам, за умение стоять на месте лучше караульного.       – Благодарю, но я предпочту медаль «За терпение», – он помедлил, решаясь на колкость, – Её бы вручали тому, кто уже битый час выслушивает шутки про протоколы.       Романов и в этот раз не сдерживается. Натянутая маска чиновничьей важности слетает и хохот заполняет едва притихший после очередного танца зал.       – Ох, Александр Христофорович! Вы сегодня щедры на колкости. Неужели вам удалось немного отвлечься?       Граф устремляет взгляд в сторону снова танцующих пар – немой ответ, отточенный многочисленными дружескими встречами с императором. Молчание тоже оружие. Николай, уловив манёвр, отступает все с той же хитрой полуулыбкой, растворяясь в толпе гостей.       Он знает, – думал граф, наблюдая, как свечи клонятся от сквозняка, – Знает, что играет не просто с огнём, а с гремучей смесью в пороховом погребе. Но разве монархам дано бояться взрывов?

***

      Дружба с императором не избавляет Бенкендорфа от переработок. Скорее наоборот, новая должность и новые связи принесли за собой еще больше работы. Хорошо хоть новый стол выглядит намного прочнее старого. Хотя Николай порой ловил себя на мысли, что готов сам разбить эту проклятую мебель – лишь бы заставить графа выдохнуть, оторвать взгляд от бумаг, увидеть солнце, в конце концов. Но стол неизменно крепко держал на себе кучи бумаг, а граф неизменно стойко просиживал дни и ночи в своем кабинете.       Мало что в принципе могло убедить Бенкендорфа покинуть рабочее место хотя бы вовремя. Иногда Романову казалось, что тот попросту выбрал дорогу на самоуничтожение и медленно и методично вел по ней свою карету. И всё же, сквозь досаду, император не мог не восхищаться, как эта чертова колесница все еще не разбилась в щепки. Выносливость, доведённая до абсурда. Упорство, граничащее с проклятием.

***

      Как бы вульгарно это не звучало, но ничто не вечно под луной. Так и выносливость Бенкендорфа в определенный момент дала сбой.       День выдался ужасающе тяжелым. Даже обычным жандармам пришлось сильно задержаться, чтобы разобрать ту кучу бюрократической писанины, что последовала за очередными вспышками недовольств среди народа. Отголоски восстания декабристов отчего-то не желали утихать. Казалось, сама земля шептала проклятия через трещины в мостовых. Призраки декабристов не уходили, а врастали в стены дворцов, как ядовитый плющ. Их тени витали в каждом докладе, в каждом крике задержанного.       Александр с самого утра ощущал себя крайне отвратительно. Голова пульсировала, а тело то и дело пробивал мерзкий озноб. Не улучшил ситуацию и его камердинер, принесший с завтраком вести об очередном кружке бунтарей, задумавших в стране переворот. К закату заговорщики уже гнили в казематах Петропавловки, ожидая допросов с пристрастием, но их тени оставались. Цеплялись за складки мундира, шептались в такт пульсации в висках. Хуже было то, что Бенкендорф понимал: один кружок разгромлен – два новых возникнет. Он будто черпал решетом море, волны которого во всю разбивали утёсы империи.       Рука дрогнула, оставив кляксу на приговоре. Сколько можно? Хотелось крикнуть, но горло сжимал спазм. Ответа не было. Только звон цепей за окном, только новые доклады, только снег, падающий на город, где под белой пеленой уже прорастали ростки следующего мятежа. Бесполезно. Все это бесполезно!       Паника, густая, как дым от залповой пальбы, сдавила грудь. Бенкендорф, стиснув зубы, откинулся подальше от стола и расстегнул несколько пуговиц у самой шеи. Парадный мундир внезапно стал тесен, будто уменьшившись на пару размеров.       «Пять минут, всего пять минут», – подумал он, бросая взгляд на жандармов, склонившихся над документами. Даже эти минуты слабости ощущались, как преступная роскошь, но идти на риск было страшнее: подчинённые, ловя каждое движение начальника, уже подняли на него вопрошающие взгляды. Граф резко встал и направился к двери, бросив на ходу что-то про неотложные дела. Пусть хоть небо обрушится – слабости он себе не простит.

***

      Бенкендорф с силой распахнул дверь черного хода, да так сильно, что та врезалась в стену. Ледяной ветер тут же впился в лицо, перехватывая и так сбитое дыхание. Граф раздраженно сжал зубы, осознав, что в спешке забыл накинуть пальто. Да и черт с ним!       Ноги подкосились, словно землю выдернули из-под сапог, но ладонь, впившаяся в шершавый кирпич стены, удержала равновесие. Непонятно откуда взявшиеся снежинки оседали на золотом шитье мундира, таяли в складках, превращаясь в мокрые пятна. Вечер был слишком тихим, слишком ясным – небо, будто вымытое синевой, контрастировало с нарастающей тяжестью в груди.       Пальцы нащупали в кармане папиросу, но дрожь в руках превратила простое действие в настоящую борьбу, которая, впрочем, закончилась победой. Первый вдох дыма врезался в горло лезвием, смешиваясь с паром от сдавленного кашля. Ещё мгновение и мир снова начинает крутиться, а потом все в миг затихает, будто кто-то наконец выдернул пробку.       Бенкендорф успевает лишь мысленно удивиться тем долгожданным тишине и спокойствию, что наконец окутывают его. Словно мир наконец сжалился над ним и разрешил передохнуть. Мираж, не иначе. Потому что невыносимая тяжесть никуда не делась. Она, кажется, наконец сломила его.       Сил не остаётся. Спина, ещё мгновение назад прижатая к шершавой опоре, ползет вниз по обледеневшему кирпичу. Колени не держат и граф оседает на снег, как подкошенный часовой на посту.       Кровь, теплая и солоноватая, течет от носа к губам. Ладонь, все еще сжимающая папиросу, судорожно поднимается к лицу, но тут же падает на землю. Огонёк шипит в снегу и вместе с ним потухает и сознание.       Несколько минут он еще пытался поднять голову, увидеть крыши Петербурга, но мир сужается до серой стены противоположного дома и белого снега, падающего с неба. Нужно было встать. Тело уже не слушалось.