Дурное предчувствие
28 апреля 2025, 08:26 День Николая Павловича хоть и начался не так уж пасмурно, но и его с самого утра не покидало дурное предчувствие. Каждый доклад о новых бунтовщиках отзывался тяжёлым спазмом в груди. Даже воздух в кабинете то и дело густел, превращаясь в тягучую смолу, которую приходилось проглатывать вместе с горечью слов: «мятеж», «заговор», «измена».
Странное поведение Бенкендорфа, обычно непоколебимого хотя бы внешне, лишь добавляло беспокойства. В последние дни он то и дело прятал глаза в учтивом поклоне, а слова его звучали сквозь зубы, будто придавленные грузом немого отчаяния. Их отношения будто вернулись к отправной точке, когда встречи ограничивались сухими репликами и упорно блуждающим мимо взглядом. Это откровенно пугало. Слабость сильного страшнее бунта.
В какой-то момент паника настолько захватила мысли императора, что он, не слушая робких возражений камердинера, приказал запрягать карету. И хотя время было во всех смыслах неподходящее, встреча с другом казалась жизненно необходимой. Будто если он не увидит Александра Христофоровича в эту минуту, не услышит его размеренного, как строевой шаг, голоса, то внутри точно что-то оборвётся.
Путь по заснеженным улицам растянулся в вечность. Николай нервно теребил в руках перчатку, стараясь представить, как сейчас застанет графа за столом, полным бумаг, с пером в руке, с лицом, отражающим спокойствие и полный контроль. Каково же было его удивление, когда этот самый граф на своем месте не оказался.
– Где? – только и смог спросить император и голос его прозвучал почти надломлено.
В этом вопросе дрожала не царская воля, а обрывок человеческого страха, сорвавшийся с цепи. На него тут же устремилось несколько пар взволнованных глаз.
– Уже с пол часа как нет, Ваше Императорское Величество, – ответил один из служащих, быстро догадавшись о чем идет речь.
Жандармы сами думали поднимать тревогу, но здраво рассудили, что Александр Христофорович мог просто направиться в свое имение или встретить кого-то в самой канцелярии, увлекшись разговором. Шеф в целом не особо делился с ними своими планами, хотя и вот так срываться с работы было абсолютно не в его стиле.
– Его сиятельство выглядел очень плохо сегодня, – все же добавляет другой, бледный как мел жандарм, – Вероятно домой направился.
– Бенкендорф то? – скорее сам у себя спросил Николай, но затем все же обратился к толпе испуганных жандармов, – Позор вам, вояки. Александр Христофорович бросит работу незаконченной? Скорее Российское государство падет.
Колкость так и повисла в воздухе. Ноги сами повели Николая к столу графа, где груды бумаг лежали в несвойственном этому месту хаосе. Брошенное просто так перо, расплывшееся чернильное пятно на документе, строчки, съехавшие чуть ниже положенного… Все здесь было неправильно, не так как до́лжно.
Взгляд правителя зацепился за позолоченную вешалку, на которой висело зимнее пальто Бенкендорфа. Успокаивать себя больше не получалось. Леденящая догадка пробила броню самообмана.
– Без пальто уехал, – строго заметил император, обращая разгневанный взгляд на жандармов, замерших в предчувствии беды, – В двадцать градусов мороза?..
– Возможно... Забыл… Ваше Величество… – начал самый младший из подчиненных, но под взглядом правителя быстро притих.
– Найти. Из-под земли мне его достать! – вскрикнул Николай и жандармы тут же повыскакивали из-за своих мест, разбегаясь кто куда.
***
Слова о том, что Бенкендорф был найден, сначала принесли облегчение, но паника во взгляде принесшего весть жандарма заставила снова напрячься. Глаза вояки бегали от императора к чёрному ходу в конце коридора, словно боялись задержаться хоть на чём-то дольше секунды. Николай двинулся вперёд, не дожидаясь сопровождения. Сапоги глухо стучали по плитам, а жандармы, будто опалённые этим звуком, шарахались к стенам. У чёрного хода уже толпились люди, но и они молча расступились. Представшая перед ним картина ужасала. Прямо на снегу, в одном только мундире, прислонившись к стене, безвольно сидел Бенкендорф. Снег вокруг него успел подтаять от тепла тела, обнажив промёрзшую землю, но новые снежинки уже покрывали его холодные от долгого пребывания на холоде плечи и макушу. Лицо графа было белее мрамора, лишь засохшая струйка крови от носа до подбородка нарушала эту мертвенную бледность, делая картину ещё страшнее. Мгновение и Николай падает на колено рядом с Александром, сжимая лацканы его мундира так сильно, что кажется слышит хруст льняных нитей. Холод металлических пуговиц жжёт ладони. – Бенкендорф, – голос сорвался на хрип, – Ну же, ответьте мне. Это приказ! Пара ударов по щекам, секунда тишины и наконец едва заметное дрожание ресниц. Веки графа приподнялись, обнажив мутные карие зрачки. Взгляд скользнул по лицу Николая, зацепился за его светлые глаза и тогда тело Бенкендорфа дёрнулось, будто через него пропустили ток. Хриплый выдох вырвался из груди, и еле заметный пар заклубился в воздухе. – Что случилось? – Николай стиснул его плечи, чувствуя, как под пальцами дрожит чужой мундир, – Нет, молчите, сейчас отведем вас в тепло. Каково же было его удивление, когда оказалось, что причиной дрожи лишь отчасти являлся холод, уже окрасивший губы Александра в синеватые оттенки. – Я не справляюсь, Николай Павлович, – только и смог еле слышно промолвить Бенкендорф, чувствуя, как скупая слеза скатывается по щеке, – Простите меня, простите… Николай не успевает даже словом обмолвиться, когда голова Александра снова начинает крениться в бок, а глаза закатываются. Паника накрывает новой волной. – Саша! Эй! – кричит император, обхватывая безвольно повисшую голову жандарма ладонями и пытаясь поймать его мутный взгляд. В ответ на панику в душе разгорелся и гнев, который тут же был направлен на застывших в ужасе жандармов, – Во имя всех святых! Не стойте как истуканы, несите его внутрь! Если он умрёт – ваши кости пойдут на мощение улиц! Жандармы, как испуганные муравьи, бросились подхватывать безвольное тело начальника. Его проволокли по коридору, оставляя за собой мокрый след, и уложили на диван – тот самый, где Николай любил сидеть во время их вечерних дружеских встреч. Тут же, по указаниям Николая, был разожжен камин, с графа снят мокрый пиджак и брюки, а в шкафах обнаружилась стопка пледов, в которые тот и был незамедлительно укутан. – Вон! – Николай махнул рукой, не глядя на слуг, – Двое у дверей. Остальные свободны. Не мозольте мне глаза. И позовите лекаря! Когда кабинет опустел, император рухнул в кресло. Его пальцы вцепились в подлокотники, да так, что побелели костяшки. – Как будто не хватало нам проблем с бунтовщиками. Еще и ты решил на тот свет уйти, – прошипел он, глядя в лицо друга, напоминающее сейчас восковую маску. Николай закрыл глаза. В ушах гудело – от тишины, от страха, от бессилия.***
Лекарь прибыл даже быстрее, чем ожидалось. Видимо находился рядом по счастливому стечению обстоятельств. Осмотрев Бенкендорфа, он кивнул, одобряя оказанную первую помощь, затем достал из сумки склянки с мутными жидкостями. Его пальцы, быстрые и ловкие, наложили компресс на лоб графа, влили в рот что-то горькое. На лицо были признаки нервного срыва от переутомления в перемешку с заработанным недавно переохлаждением, о чем он и поспешил сообщить правителю. – А кровь? – не удержался Николай, указывая на засохшую полосу у носа графа. – Диагноз тот же. Меньше курить и нервничать, больше отдыхать… – лекарь на секунду замялся, решаясь говорить, – Не примите за наглость или упрек, но я должен сказать, Ваше Величество. Если он продолжит гнать себя, как загнанную лошадь, то в следующий раз найдёте его уже с кровавой пеной. Боюсь тогда я помочь ничем не смогу. Сейчас можем только следить, чтобы не пошли осложнения на лёгкие, чего я очень сильно боюсь. Ещё минуту они провели в молчании, наблюдая как судорожно поднимается и опускается грудь больного. В конце концов, доктор немного смущенно обвел взглядом поникший стан императора, собираясь с мыслями. – Ваше Величество, сиделок прикажете? – Пусть будут неподалеку. Я хочу побыть тут один. Когда дверь за лекарем закрылась, тяжелая тишина заполнила кабинет. Лишь треск горящих в камине поленьев, да хриплое дыхание графа, неровное, словно оборванная нить жизни, резали эту тягучую мглу. Николай сорвал перчатку и прижал тыльную сторону ладони к щеке Александра. Холод кожи, тот самый, что бывает у мраморных ангелов на фамильных склепах, пронзил его до мурашек. – Дурак, – прошептал он, но в слове не было гнева, только страх за жизнь близкого человека. Он откинулся в кресло, уставившись на языки пламени. Что же будет с империей, если тебя не станет? Что же будет со мной?***
Сознание возвращалось к Бенкендорфу волнами. Сначала звон в ушах, потом мутные очертания дивана и наконец чей-то тихий голос. Впрочем, источник последнего быстро нашелся. Николай сидел в кресле неподалеку. Дрожащий свет свечи плясал на его мундире и отражался в глазах. Его поза – нога на ногу, пальцы, барабанящие по колену, выдавали скорее не гнев, а нервное истощение. Тени под глазами императора казались глубже обычного. – Я ведь говорил, что до добра эта твоя ночная работа не доведет. Говорил же? Чертов упрямец, – было первое, что услышал Бенкендорф, когда сознание до конца прояснилось. Не совсем радушный прием, но, кажется, граф и правда заставил Романова поволноваться… Как он вообще оказался на диване? А те слова в бреду? Господи, помилуй. – Кто бы говорил, – только и смог прошептать он, чувствуя как собственное тело буквально отказывается слушаться даже в самых простых действиях. Николай, секунду ранее взволнованный пробуждением друга, сейчас лишь фыркает, поправляя свой мундир. От волнения выкидывать колкости хотелось лишь сильнее. – Извини, но это не я падаю в обморок от переутомления. Я вообще не думал, что до такого возможно собственноручно себя довести, – продолжает ругаться император, кажется окончательно послав все формальности, – Ты бы видел себя там, Саш… Такое только на войне и увидишь… – Бывает, – коротко отвечает Бенкендорф, желая скорее закрыть эту тему, а глаза Романова уже наливаются яростью. Да такой праведной, что Александр заранее морщится, готовясь к крикам. – Бывает?! Саш, бывает?! У какого такого черта это «бывает»?? – и правда срывается император, вскакивая со своего места и начиная вышагивать туда-сюда у дивана. Его мельтешение заставляет графа нервно сглотнуть и прикрыть глаза. Именно в этот момент к нему приходит осознание, что неформальное «Саш» звучит именно из уст правителя. Предательское тепло тут же медленно разливается по щекам, выдавая смущение. Саш. Коротко, почти по-дружески, будто они мальчишками бегали по одним садам. Будто и не было этих титулов, правил, формальностей. Уголки его губ, вопреки воле, дрогнули – едва заметно, на грани приличия. Ведь это звучало не просто как фамильярность, а как тихое «ты мне важен». – Я уже не молод, Николай Павлович, переутомляюсь часто, вот и… – начал было Александр, но его снова прервали слова Николая, направленные куда-то в сторону, словно обращался он вовсе и не к Бенкендорфу. – Боже помоги, я прямо сейчас отправлю его прямиком к Пушкину, в ссылку. Говорят, чистый воздух и ручной труд вправляют мозги. А мне как спокойно будет! – Ваше Величество… Я не оставлю столицу, – спокойно ответил Бенкендорф, прикрывая рукой горящий лоб. – Посмеете ослушаться приказа, Александр Христофорович!? – вмиг становится серьезным Николай и граф невольно ежится под его взглядом. Но Романов лишь тяжело вздыхает, подтаскивая кресло ближе к дивану и вновь усаживаясь, но уже так близко, что колени почти касаются одеяла. – Я не понимаю… – Николай наконец заговорил тише, глядя куда-то поверх головы графа, будто обращаясь к портрету своего брата на стене, – Как защитить вас от самого себя. Вы нужны империи. Народу. Мне, – он повернулся, и Бенкендорф увидел в его глазах не гнев, а почти детскую растерянность, – Ты же такой умный! Каким образом кто-то такой умный как ты может быть таким… – Глупым? – Бенкендорф закончил за него, горько усмехнувшись. – Потому что ошибка… Ваше Величество… Одна ошибка с моей стороны это прямая угроза вашей жизни. Николай резко встал, задев графин на столе. Хрусталь зазвенел, как тревожный колокольчик, заставив обоих поморщиться. – Значит, мне стоит умереть, чтобы вы наконец выспались?! – гневно бросил император через плечо, голос сорвался на сарказм. – Ваше Величество! Что вы такое говорите? – Бенкендорф было рванулся вперед, но тут же рухнул обратно, почувствовав, как тошнота с новой силой подкатывает к горлу. – Выпью яда, делов то, – пробормотал Николай уже мягче, почти шутя, но шутка эта повисла в воздухе, как дым от только что погасшей свечи, – Тогда поймёте? Тишина. Император снова стоял у окна, спиной к комнате, пальцы нервно перебирали шнурки портьеры. Бенкендорф следил за его силуэтом – прямой, как штык, но с чуть опущенной головой. И правда ведь... Волнуется... Николай в очередной раз первым нарушил молчание, все ещё не оборачиваясь. – Я распоряжусь, чтобы вас скорее доставили домой. Мой личный лекарь будет навещать и если он доложит мне, что вы хоть пальцем дотронулись до рабочих бумаг, я сошлю вас в Сибирь. Я серьезно. В серьезности этих слов Бенкендорф и не сомневался. Но обещать ничего не стал, лишь снова прикрыл глаза, шумно выдыхая. Слова благодарности застряли в горле, растворившись во вновь появившемся гуле крови в висках. Николай кивнул сам себе и уже было собирался выйти и позвать сиделок, но остановился на пол пути, совсем рядом с диваном, на котором лежал граф. Не сдержавшись, он все же присаживается рядом на колено и кладет раскрытую ладонь на грудь друга. Тут же тяжело выдыхает, не поднимая взгляда на приоткрывшиеся в удивлении глаза Бенкендорфа. Больше всего он боялся увидеть в них ту боль, что уже видел сегодня на улице. – Я не соврал, когда сказал, что ты мне нужен. Ты сильный, я знаю. Ты справишься. Иначе быть не может, не с тобой, – он затихает, секунду думает о чем-то, сжимает плед на груди друга и, подняв взгляд, уверенно продолжает, – Живи ради меня, если тебе так плевать на себя. Борись за меня, если бороться за себя уже не можешь. И это приказ, Александр Христофорович. Николай покинул кабинет своего жандарма через пару минут, прошедших в полном молчании. И он очень надеялся, что слезы, вновь покатившиеся из глаз графа были слезами не слабости, а клятвы. Клятвы жить и защищать.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!