Глупый граф

«Стреляй! Стреляй прямо в сердце,

если ты не веришь моим словам,

но я с тобой честен!

Стреляй! Если ты уверен,

что это решение принял ты сам.

Стреляй прямо в сердце!»

© R.A.SVET - Стреляй

***

      Как и обещал Романов, Бенкендорф вскоре вернулся к работе. Радость его была столь непривычно явной, что подчиненные первое время шептались меж собой, а не сменили ли их начальника на кого-то уж очень похожего?.. Однако сомнения развеялись, когда чиновники удостоились гневной отповеди за небрежное ведение дел во время отсутствия графа.       Документы, как оказалось, заполнялись с ошибками, да и в архивах царил беспорядок. Лишь услышав знакомые ледяные интонации Александра Христофоровича, служащие, казалось, успокоились. Привычный порядок вещей восстановился, жаль только, что думать о послаблениях больше не удавалось.       Рабочее время канцелярии, впрочем, теперь жестко контролировалось. Малейшее опоздание с завершением дел, особенно если задержка затягивалась за девятый час вечера без веской причины, грозило строгим внушением. Николай собственноручно распорядился тщательно контролировать жандармерию, а в особенности ее начальство. Не хватало ему еще «кровавой пены» с пасти «верного пса», как ранее грозился лекарь.       Разумеется, Бенкендорф и дома не оставлял трудов, однако даже при таком рвении отдыхать ему удавалось куда более пристойно. Теперь он, по крайней мере, предавался сну в собственных покоях, а не на жестком кожаном диване своего кабинета или вовсе сидя в своем рабочем кресле. Да и выглядел он после болезни, как ни странно, намного лучше. Видимо постельный режим и регулярные приемы пищи пошли на пользу. Сейчас даже светские рауты, всегда наводившие на него тоску, не так уж тяготили.       Вслед за переменой в распорядке дня графа изменилось и место его свиданий с государем. Теперь аудиенции чаще назначались в Аничковом дворце, где ныне жила императорская семья.       Николай Павлович, едва выдавался свободный час, направлял Александру Христофоровичу записку, выражавшую его желание провести вечер в сокровенных беседах с другом. И если последний находил время, а иного чаще и не бывало, бумаги отодвигались в сторону, и под мерное потрескивание дубовых поленьев в камине текла неторопливая беседа, с душистым чаем, откровенными мыслями и той непринуждённостью, что возможна лишь меж старыми друзьями.       Вот и сегодня император позвал графа к себе. Дела в канцелярии закончились на удивление быстро, поэтому тот уже в шестом часу пополудни мерной поступью шествовал по дворцовым коридорам, направляясь в кабинет Николая Павловича. Прежде он являлся сюда только в сумерках, когда семейство уже удалялось на покой, поэтому нынешнее внезапное оживление в галереях заставило его насторожиться.       Мимо, словно ветерок, промелькнули детские фигурки в кружевных платьицах и камзолах, разбавляя тишину замка звонким смехом. Картина непривычная, но Бенкондорф не был бы собой, если бы позволил такой мелочи себя удивить. Поэтому он не придал действу особого внимания, продолжая двигаться в назначенную сторону.       Спокойно дойти до императора, впрочем, не удалось. На полпути к цели кто-то маленький ростом неловко пробежал мимо, едва не задев его плечом. Граф остановился, озираясь, и тут же почувствовал, как чья-то крохотная, но цепкая ручонка вцепилась в его штанину. Видимо кто-то отбился от той стайки, что пронеслась ранее. Или и не был он с ними? Это значило лишь… Что спрятаться за ним решил сам наследник престола, к своему несчастью обязанный все свое время посвящать подготовке к правлению.       – Ваше Высочество, уймите прыть! – раздался из-за колонны встревоженный голос девушки, что, видимо, преследовала беглеца. Вскоре в поле зрения шефа жандармов появилась запыхавшаяся няня, что, заметив Бенкендорфа, в смущении прижала руки к фартуку и чуть склонила голову.       – Ох, Ваше Сиятельство, простите великодушно… – начала она, но тут же, очевидно вспомнив о долге, вернулась к ребенку, прятавшемуся за широкой графской спиной, и строго добавила, – Александр Николаевич, извольте-ка проследовать в столовую! Негоже наследнику престола капризничать, словно малолетнему недорослю!       – Не пойду! Покуда папенька не удостоит меня беседой!       Бенкендорф, вопреки своему обычному самообладанию, застыл в неловком безмолвии. Мальчуган, упрямо ухватившийся за его штанину, вряд ли ведал, в чьи руки попал. Служанка же, робея приблизиться к графу, лишь судорожно теребила край передника, пытаясь подобрать слова, дабы усмирить царское чадо.       – Позвольте мне уладить сей малый бунт, – наконец изрёк Александр Христофорович, обрывая её смущённые вздохи, – В каком-то смысле и это моя работа.       – Но, ваше сиятельство… – залепетала девушка, очевидно боясь, что ей попросту влетит за такие вольности.       – Могу доложить государю, как худо вы справляетесь с его первым наследником, – холодно прервал он, но тут же смягчил тон, – Или разрешить ситуацию без лишнего шума. Могу вам это пообещать.       Цесаревич Александр, притихший за спиной графа, выжидающе поднял глаза. Служанка, тяжело вздохнув, отступила в тень колонн.       – Кликните, коли что.       – Не потребуется, – отрезал Бенкендорф и обернулся к мальчику. Тот, будто осознав внезапную оплошность, робко отшатнулся, потупив взор.       – В чём, позвольте спросить, причина сего неповиновения? – строго, но спокойно промолвил граф. Выглядел он уверенно, но как вести себя с детьми, а тем более императорскими, он не представлял.       – Папенька… Вечно занят, а она… – мальчик кивнул на служанку, – Говорит, будто я ему в тягость!       Граф тяжело вздохнул, кажется окончательно смягчаясь, и опустился на одно колено, дабы сравняться взглядом с ребёнком. Из кармана он тут же выудил конфету и протянул мальчишке в примирительном жесте. Последнее время он всегда носил с собой что-то сладкое, чтобы перебить им тягу к никотину. Вот и пригодилось для дипломатии. Юный властитель фыркнул, но сладость принял, чуть успокаиваясь.       – Ваше высочество… Не извольте верить пустым речам глупой женщины, – он кинул неодобрительный взгляд на девушку, все еще стоявшую в тени, – Ваш отец муж дела, но сердце его к вам неизменно благосклонно.       – Вот и я так думаю... Он бы никогда!.. А вы… – мальчик вдруг умолк, будто осознав, что доверяет сокровенное незнакомцу. Через секунду в его глазах, зацепившихся за графский мундир и ордена на нем, мелькнуло узнавание, – Да вы же тот самый друг папеньки!       Слово «друг» повисло в воздухе, заставив Бенкендорфа на миг замереть в неожиданном приступе страха. Пугало именно осознание того, что о их связи, кажется, теперь знали даже дети. Хотя столь фамильярное определение, исходящее из уст наследника, все равно обожгло нечаянной теплотой, но она быстро прошла, и мужчина поспешил сменить тему.       – Граф Александр Христофорович Бенкендорф к вашим услугам, – с лёгкой театральностью ответил он, приложив руку на сердце.       Зрелище вышло комичное. Граф на одном колене будто присягал на верность маленькому цесаревичу. Мальчишка же, подражая важности отца, выпрямил плечи в парчовом мундирчике, расшитым золотом. Но через миг детская серьёзность растаяла в звонком смехе.       – Можно я скажу папеньке, что вы теперь мой граф?       – Едва ли… – начал было Бенкендорф, но мальчонка уже тянул его за рукав, не переставая лепетать.       – Ведите же! Вы ведь к нему и шли?       Бенкендорф, сдержанно усмехнувшись, покорился воле маленького властителя. Поднявшись, он последовал за цесаревичем к дверям императорского кабинета. У порога Александр младший внезапно замер, вперив взор в грозного стража, вытянувшегося в струнку.       – Граф… – шепнул мальчик, дергая Бенкендорфа за рукав, – Войдите первым, а? Чтобы папенька не гневался… И вот он тоже, – кивок в сторону часового.       – Не пристало будущему государю трепетать пред дверьми, – мягко пожурил его Александр Христофорович, но тут же кивнул стражнику, будто беря всю ответственность на себя. Тот, щёлкнув каблуками, распахнул тяжёлые створки.       – Ваше Императорское Величество, к вам… – замялся солдат, окинув взглядом нетипичный набор гостей, – Посетители.       – Кажется, я велел пускать ко мне только Бенкендорфа, – раздался приглушённый голос Николая.       Александр старший принял это за позволение войти и не дожидаясь прямого разрешения, ввёл цесаревича в кабинет. Император, подняв глаза от бумаг, замер.       – Ох, вот как… – в его взгляде вспыхнула искра гнева, – Alexandre, не должен ли ты в сей час быть занят уроками?       – Папенька… я… – мальчик робко потупил взгляд в пол, не решаясь говорить. Граф, заметив заминку, положил ладонь на его плечо, решив вмешаться в беседу отца и сына на свой страх и риск.       – Виноват, Николай Павлович. Цесаревич был в печали, и я счёл долгом привести его к вам. Не взыщите за сию вольность.       Повисла тишина. Николай, переведя взгляд с непоколебимого Бенкендорфа на сына, чьи глаза сияли надеждой, кажется, и впрямь смягчился.       – Что ж… Коли так… В чём причина твоей печали, Саша?       Мальчик, будто сорвавшись с цепи, радостно кинулся к отцу, тут же хватаясь за его колени. Поток слов о саблях, балах и «дяде Саше» полился, как весенний ручей. Бенкендорф, терпеливо стоя посреди кабинета, наблюдал, как друг его, откинувшись в кресле, то хмурил брови, то невольно улыбался, гладя чадо по голове. Вот оно… Семейное тепло…       Он с упоением и грустью ловил эти редкие мгновения, когда монарх позволял себе быть просто отцом. Может быть и мне стоило?.. Но теплые мысли резко оборвались, когда сознание наполнили тысячи тонких ядовитых голосов. Какая тебе жена, глупый граф? Кому нужен муж, чьи руки по локоть в крови узников, а мысли в бумагах Третьего отделения? А эта идиллия… Разве ты не видишь? Своей «дружбой» ты лишь намечаешь мишень на спине государя! Мол, вот она, слабость Николая – его доверие к Бенкендорфу! Бейте сюда! Глупость… Опасная, слепая глупость! Как же ты жалок, глупый граф…       Александр сглотнул ком в горле, машинально поправляя орден на груди. Жар стыда и ледяной страх сдавили виски.       – …а ещё у меня теперь свой граф! – вдруг выпалил цесаревич, указывая на замершего Бенкендорфа. Последний наконец вынырнул из своих невеселых дум, снова обращая все внимание на диалог отца и сына, частью которого он видимо только что стал.       – Какой ещё граф? – Николай приподнял бровь, а Александр Христофорович, поймав на себе оба взгляда, приложил руку к груди и учтиво опустил голову. Тело неконтролируемо дрожало от нахлынувших эмоций, но он постарался сохранить внешнее спокойствие в своем образе.       – Александр Христофорович то?! – император фыркнул, с трудом сдерживая смех, – Ну, Сашенька, тебе ужасно повезло. Надеюсь будешь делиться им со мной, я без него как без рук.       Мальчик, расплывшись в улыбке, довольно кивнул, мол «конечно, но ничего не обещаю». Сил сдерживать озорство у него больше не было. Он заерзал, будто уж, и Николай кивнул в сторону двери.       – Ступай, проведай сестёр, раз решил сегодня бездельничать.       Цесаревич, благодарно улыбнувшись, щёлкнул каблучками и помчался к двери. Бенкендорф, ловя его взгляд, тихо добавил:       – Не забудьте подкрепиться, Ваше Высочество. Властителю надобны силы, чтобы управлять страной.       – Спасибо, дядь Саш! – донеслось уже из коридора.       – Alexandre! Обращайтесь как подобает! – только и успел строго выкрикнуть ему в след император, но поняв, что отпрыску в общем-то и все равно, тяжело вздохнул, прикрывая лицо рукой, – Вам не следовало ему так потакать…       – Простите, виноват. За неимением своих детей я, кажется… Повел себя излишне мягко… – ответил Бенкендорф как-то слишком уж грустно смотря в след цесаревичу. Император, видя эту картину, лишь хмыкнул, видимо восприняв поникшее состояние графа за тоску по собственной несостоявшейся семье. Отчасти так и было.       – Присаживайтесь, мой дорогой Александр. Не для укоров приглашал я вас сюда. Более того, – Николай Павлович махнул рукой в сторону двери, где скрылся цесаревич, – Это мне надлежит извиниться за ошибки в воспитании отпрыска…       – Осмелюсь возразить. Прекрасный мальчик, – возразил Бенкендорф, усаживаясь в кресло у рабочего стола императора, – Не будучи знатоком детских нравов, полагаю, однако, что в его юные годы мятежность духа и ветреность естественны. Да и…       – А вы-то, Александр Христофорович, – перебил государь с лукавым прищуром, – В отрочестве своём поддавались сей ветрености?       – Я отвратительный пример, и вы это знаете, – коротко ответил Бенкендорф, слабо улыбаясь.       – Да… – протянул Николай и в глазах его блеснула насмешливая искра, – Такого нудного мальчишку, как вы, и впрямь днём с огнём не сыщешь…       Граф, не сдержавшись, рассмеялся глухим, бархатным смехом. Именно такого ответа он и ждал от государя.       После краткой беседы о государственных делах, в ходе которой Николай то и дело рассеяно отвлекался на свои думы, в кабинете воцарилась уютная тишина. Бенкендорф озадачено нахмурился.       – О чем вы думаете, Николай Павлович? Вы не со мной. Неужто дела государственные так скучны? Устроить вам облаву?       Император, будто пробудившись, внимательно взглянул на собеседника. Шутку он пропустил мимо ушей и это еще больше озаботило и так встревоженного Александра.       – Ранее вы показались мне… – наконец начал он нерешительно, но, махнув рукой, вдруг оживился. Ни к чему тут было заводить беседы о чувствах, граф все равно вряд ли сознается в своих, – А не угодно ли вам провести вечер на нашем домашнем балу? Семейство моё намерено хорошенько повеселиться в близком кругу, и присутствие ваше было бы мне отрадой. Вы ведь еще не успели построить планы на выходные?       – Я не думаю, что… – начал было отказываться Бенкендорф, но встретив в глазах императора удивление вперемешку с обидой, смолк. Кажется, тот ожидал что угодно, но не отказ.       Тяжелые думы тут же отразились на лице графа, и он поднялся с кресла, уже давно желая оказаться от императора подальше. Ситуация выдавалась прескверная.       – Теперь вы не со мной, Александр Христофорович. Говорите, раз уж начали.       – Я боюсь, что такое проявление вашей милости в мою сторону, привлечет лишнее внимание, – через минуту подал голос Бенкендоф, стиснув руки за спиной. Выглядел он сейчас почти как часовой за дверью, но все же продолжил, – Покажет слабость, коей непременно воспользуются недруги, дабы подточить ваше положение... Или чего хуже…       – Боги, о чем вы? – Николай вскинул брови, – Неужто вы, как и моя супруга, склонны верить придворным сплетням?              – Я боюсь навредить вам, Николай Павлович.       – Своим присутствием рядом?! – император вскочил с кресла и оперся ладонями о стол, снова оказавшись выше графа на пол головы, – Мы ведь близкие друзья! Вы же не станете отрицать это теперь? Вы буквально спасаете мне жизнь, находясь рядом!       – Не стану отрицать, но я склонен полагать, что дружбе нашей надлежит оставаться в стенах сего кабинета. И я бы попросил вас не распространяться о ней в своих беседах даже с детьми. Информация самое страшное оружие, тем более в неправильных руках. А всякая угроза вам… – голос Бенкендорфа дрогнул, – должна быть исключена. И лучше вовсе не давать ей повода…       – Вы… Вы идиот!       Тишина, нависшая меж ними, стала гуще дыма пожара. Николай, бледный от ярости, сжимал кулаки до побеления костяшек. Александр же стоял неподвижно, будто под ударом невидимого клинка, столь непривычна была для него настолько сильная гневная вспышка царя. Да и из-за чего? Эта дружба так важна для него? Нет, я безусловно ценю ее, но... Важна для него?       – Простите? – едва слышно выдохнул Бенкендорф.       – Вы идиот! Коль полагаете, что дружба наша жертва, коей не стоит приносить! Или быть может вам и вовсе противно тут быть?       – Ваше Величество, это не так…       – Вон с глаз моих! – Николай ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть чернильницу.       – Николай Па…       – Вон!!! – крик императора прокатился эхом под сводами. Бенкендорф, не смея перечить, покорно склонил голову и отступил к дверям. Снова это липкое чувство вины, снова мысли, терзающие душу своим мраком. Но в чем он неправ?              Едва прикрыв за собой дверь, он дал указание стражнику не беспокоить государя ни при каких обстоятельствах и только тогда удалился. Его шаги, мерные и четкие, абсолютно рознились с тем, что творилось у него в груди.

***

      Выйдя на улицу, Бенкендорф машинально потянулся к внутреннему карману. Привычка, въевшаяся за годы. Но пальцы нащупали лишь гладь портсигара, пустого с того самого дня, когда он дал себе и государю обещание «оставить пагубную слабость». Рука дёрнулась прочь, будто обожжённая… И конфету отдал… Что за черт.       Вечерний Петербург, окутанный сизым туманом, дышал сырой прохладой. Но в груди графа полыхал пожар: стыд жёг щёки, гнев сжимал виски, обида точила сердце – всё сплелось в тугой узел, что не развязать и ночью.       Без четверти восемь. Впереди – часы бессонницы, где каждый удар часов напомнит: дружба не щит, а слабина. Так ведь?

***

      Император всю следующую неделю ходит как в воду опущенный и то и дело срывается на своих подчиненных. Империя снова замирает, будто в ожидании большой беды.       Не спасало и то, что слуги, прячась за колоннами, то и дело перешептывались: «Слыхала? Государь с графом Бенкендорфом вчерашней ночью громко препирались…» ... «Да нет, самолико слышала, лишь государь кричал, а граф молчком вышел…» ... «Эх, не к добру это…» Николай, ловя обрывки шепота, лишь стискивал зубы.       Неделя тянулась, как смола. Шеф жандармов будто растворился в тумане: доклады передавал через посыльных, на советы не являлся. Император же, хоть и кипел от досады, все понимал, сам велел ему не являться на глаза. Может, перегнул? мелькало порой, но тут же гасилось холодной мыслью: Пусть одумается.

***

      В день домашнего бала Александровский дворец замер в тревожном ожидании. В списках гостей имя Бенкендорфа значилось, но приглашение осталось без ответа. К сумеркам, когда зажгли люстры, цесаревич Александр, блистая золотым шитьём мундирчика, влетел в кабинет отца, заставляя его сердце болезненно сжаться.       – Папенька! Дядя Саша-то придёт? – запричитал малец, будто специально сыпя на открытую рану соль.       – Не жди, – тихо и будто сквозь зубы ответил Николай и поправил аксельбант, упорно избегая взгляда сына, – Граф… занят.       – Вы поссорились? Я ему письмецо напишу, он сменит гнев на милость, вот уви...       – К матери ступай, – оборвал император, – Не докучай мне.       Мальчишка обижено надул губы и зашагал прочь, громко топая ботиночками.

***

      Бал проходил сносно. Императора то и дело ловили его приближенные, выводя на спокойную беседу о погоде и урожае, но заглушить боль внутри не получалось. Не они должны быть рядом, не они.       Императрица, ловя его теплые пальцы, то и дело шептала: «Милый, успокойся…», но в глазах государя так и оставалась та самая щемящая пустота и отголоски ярости, что не скрыть улыбкой.       Ближе к середине вечера толпа внезапно оживилась. Слуги, словно тени, растворились в дверных проемах, а гости, словно по мановению дирижерской палочки, отступили от императора, образуя полукруг. Александра Фёдоровна, уловив движение зала и тут же поняв, что к чему, нежно коснулась руки супруга и шепнула:       – Специальный гость, мой друг… Умоляю, если гнев воспылает, извольте на балкон. И без того лица у всех будто на похоронах.       Прежде чем Николай успел ответить, из толпы вырвался цесаревич Александр, сверкая золотым шитьём, и с криком «Дядь Саш!» бросился к дверям. Государь, будто поражённый громом, замер.       – А я знал, что вы придете, а папенька не верил! – продолжал лепетать императорский сын, хватая вошедшего за руку.       – Позволите поговорить с Его Императорским Величеством? – раздался знакомый хриплый голос Бенкендорфа и только сейчас Николай решился обернуться. Будто до этого боялся, что за ним стоит не тот самый «Саша» и надежда рассыплется, стоит ему только обернуться.       Императрица, ловя миг, поспешила увлечь сына прочь, возгласив в толпу:       – Что ж вы, господа? Неужто вино закончилось? Давайте веселиться!       Оркестр возобновляет игру, и гости нехотя отрываются от представшей картины воссоединения, бросаясь в пляс. Взгляды, впрочем, то и дело падают на императора и его жандарма, но этих двоих сейчас мало что волнует, кроме них самих.       Александр Христофорович подходит к императору медленно, будто виноватый пёс, которого хозяин может вполне заслужено обругать и выкинуть за шкирку. Его глаза то и дело падают в пол и только когда толпа, кажется, окончательно отвлекается от них, граф начинает говорить.       – Ваше Величество, позвольте обратиться?       – Позволяю, Александр Христофорович, – после недолгой паузы ответил император, делая хмурый вид. Будто и не рад он вовсе.       – Не стану извиняться за чувства, государь. Это было бы ложью пред вами, – начал Бенкендорф, наконец глядя государю прямо в глаза, – Жизнь моя и честь моя навсегда ваши. Но позволить себе быть вашей обузой я не могу.       Николай стиснул зубы, хмурясь уже совсем по-настоящему. Неужто явился, чтобы снова уколоть?       – Но эта неделя в думах о нашей… Дружбе… – Бенкендорф запнулся, воровато озираясь. Глаза снова нашли пол, а пальцы судорожно сжали эфес шпаги, будто ища опору, – Позволила мне узреть, что я… ошибался. Ошибался, что сам смогу отстраниться.       Он чуть поколебался, но все же поднял взгляд на собеседника и сделал уверенный шаг вперёд, нарушив дистанцию, предписанную этикетом. Глаза, обычно холодные как сталь, теперь горели огнем.       – Всю жизнь я служил империи… Я отдал ей все, родных, друзей, себя… Жизнь положил… Все ради долга… Но эти семь дней… – голос сорвался, став тише, – эти семь дней, проведенных в страхе больше не быть подле вас… Они были невыносимы.       Николай, сохраняя маску безразличия, отвернулся к окну, но рука, сжимавшая бокал с шампанским, все равно выдавала дрожь. Как же страшно было видеть этого сильного человека в таком разбитом состоянии... Но как же эгоистично приятно было осознавать свою важность для него.       – Ваше Величество, – Бенкендорф смиренно опустил голову и положил руку на сердце, – Если дружба моя, как я, не скрою, сам считаю, слабость, угроза, позор для вас… Прикажите, и я исчезну. В Сибирь. В отставку. В небытие. Но ежели… Ежели вам хоть в малом нужен я, а не шеф жандармов… И вы готовы простить меня за то, что слишком верен вам… То позвольте остаться. Без титулов, без должностей. Просто… другом.       Его дрожащая рука, уже лишенная перчатки, в доверительном жесте, протянулась к Николаю, приглашая в рукопожатие. Мир вокруг затих и граф мог поклясться, что боковым зрением видел заинтересованые взгляды чиновников, устремленные прямо на них. Да, они были приближенными, иные бы сюда и не попали, но даже в них мужчина видел угрозу. Перешагивать через страх было просто физически больно, но он все же сделал этот шаг. Это был знак немого доверия и мольбы о прощении. Это был знак упрямой веры.       Николай смотрел на протянутую руку, чуть вздернув брови. Хотелось помучать друга просто потому что сам он до сих пор злился. Какой вздор творился в этой мудрой седой голове. Словно дружба их не стоила риска, словно кто-то из них мог просто прекратить ее, будто и не было ничего. Словно можно было загнать ее в клетку и не выпускать. Словно сам Николай видел в ней лишь пустышку, годящуюся только для мимолетного развлечения.       Спустя долгие минуты молчания, император все же сжалился, отставил бокал, и медленно стянул с руки перчатку. Кажется, это действо начинало его даже забавлять. Груз печали уже давно спал, ведь мотивы Бенкендорфа, как и собственные, были ясны как день.       – Готовы ли вы, Александр Христофорович, отныне принимать мою упрямую веру в то, что дружба не цепь, а щит?       – Готов, – ответил граф чуть поколебавшись, но скорее из-за того, что сам не верил, что государь сжалится, – Даже если щит сей станет мне и вам погибелью. … Хотя я бы постарался избежать последнего…       Николай лишь хмыкнул, показательно медленно расправляя снятую перчатку и перекладывая ее в левую руку. Глаза его наконец обрели спокойствие.       – Вы ведь знаете, что просто так не отделаетесь, – угрожающим тоном начал он, глядя на графа с хитрой ухмылкой и лисьим прищуром. Он уже знал, как получать немногословного друга, а потому продолжил, – Например, я ожидаю как-нибудь увидеть вас в Аничковом дворце. Устроим пикник... Заставлю вас рассказывать истории из жизни моим детям, они это очень любят, готовы хоть днями слушать. Да и я, буду честен, не против.       – Слушаюсь и повинуюсь, Ваше Величество, – только и смог ответить Бенкендорф, тут же чувствуя, как его холодную ладонь с силой сжимает чужая теплая рука. В груди наконец что-то расслабляется, с плеч будто падает огромный камень. Хозяин протянул голую руку, значит доверяет… Нет, не хозяин… Друг.       Рукопожатие вышло крепким, а что удивило еще больше, император внезапно дернул графа в свою сторону и затянул в крепкие объятия. Бенкендорф резко выдохнул, окончательно теряя былую холодность и собранность мыслей.       – Ваше Величество… – только и смог прошептать он, чувствуя руку на своей спине.       – Для вас только Николай Павлович, не больше, – послышался уверенный голос государя, – А ныне приказываю… Soyez mon ami, Sasha.       Бенкендорф почувствовал легкий хлопок на своей спине и вернул объятие. Казалось, стояли они так не менее пары минут, что окончательно ломало все правила этикета. В уме графа уже роились тени будущих сплетен. Видели? Обнимался с государем, как брат! До чего дожили… Но миг этот был дороже всей империи.       Был лишь Николай Павлович, чьё дыхание он слышал у виска. Был лишь он сам, верный пёс короны, что наконец-то… Понял своё место. Не на страже империи, не подле императорских ног. Рядом. Плечом к плечу.       – Ja, mein Herr und Meister.       По залу, словно тысяча лепестков, рассыпался бархатистый смех императора, за которым последовал и второй, более хриплый. Сейчас им было все равно, что думали люди вокруг, хотя общая атмосфера, вопреки нарушенным правилам этикета и тревожным мыслям графа, складывалась претеплая.       В углу зала мягко улыбалась императрица, прижимая к груди цесаревича. Мальчик, смеясь, что-то шептал про «дядю Сашу», тыча пальчиком в сторону мужчин. Генерал-адъютанты, позабыв осторожность, чокнулись хрустальными бокалами. Шёпот их стал вольным, будто в казарме после парада.       Даже слуги засуетились бодрее, разнося запотевшие графины, а у дубовых дверей горничная, утиравшая уголком передника слезинки умиления, ловила взгляд поварихи, мол, видала, каково чудо-то? Зал наполнился тем самым чувством праздника. Правильно ведь сказано. Спокоен государь – спокойна империя.              Наверное только сейчас граф наконец осознал... Да, руки в крови врагов короны. Да, мысли в делах государства. Но разве не эти руки сейчас держат доверие царя? Не эти мысли нашли путь к его сердцу?       Император и шеф жандармов. Кому ж, как не им, дерзнуть? Бог, вручивший скипетр и шпагу, недаром сплел их души воедино, дабы показать: высший закон не в параграфах, а в сердцах.