Сражение

      Пребывать в отдалении от государственных дел для Бенкендорфа ожидаемо оказалось самой жестокой пыткой. Предписания лекаря соблюдать постельный режим и воздержаться от табака, вовсе казались насмешкой. Словно у него вырвали разом и шпагу из ножен, и перо из рук, оставив взамен тягостную пустоту.       В долгие часы бездействия он ловил себя на том, что мысленно перебирает ошибки прошлого, пересчитывает недоделанное, словно каторжник, шагающий по кругу. Навязчивые, как чёрные вороны, думы кружили в сознании, и никакие доводы рассудка не могли прогнать их прочь.       Не спасало и то, что тело физически ломило то ли от пережитой болезни, то ли от невозможности затянуться такой желанной папиросой. Лишь императорский приказ, твердый и нерушимый, удерживал его от бунта. Но с каждым днём, проведенным в этом вынужденном бездействии, даже угроза «сибирской ссылки» теряла жёсткие очертания, растворяясь в весеннем мареве. Сдерживаться было все сложнее.       Это просто смешно… Неужто Николай Павлович взаправду сошлёт меня за сию шалость? Да и узнает ли он? Мысль эта, смешная и по-детски беспомощная, вертелась в голове, словно мушка в стеклянной ловушке. Будто он вновь был тем пятнадцатилетним Сашкой, прячущим под матрасом запретные томики Руссо.       Сейчас же, очевидно, все же проиграв бой с совестью, он крался по своей спальне к балконной двери. Голова кружилась, в висках стучало, но упрямство гнало вперёд.       Холодный ветер тут же ворвался в комнату, принеся с собой запах сирени и далёкого дыма с Галерной гавани. Рука сама потянулась к бархатной подкладке домашнего халата, где лежала серебряная табакерка – подарок Воронцова по случаю повышения по службе.       Озираясь, словно преступник, граф выудил припрятанную одинокую папиросу. Пальцы предательски дрожали, то ли от слабости, то ли от подлого нетерпения, но на сей раз огонь вспыхнул с первой же зажжённой спички. Первая затяжка, горькая и обжигающая, разлилась по легким теплой волной, расслабляя тело и притупляя поток мысли. Веки сомкнулись в блаженстве, а пальцы, ещё секунду назад судорожно сжимавшие папиросу, расслабились, будто вместе с дымом он выпустил всю накопленную тревогу.       Но не успел Бенкендорф всласть насладиться мимолётным успокоением, как лёгкие, измученные недавним недугом, ответили предательским спазмом. Сперва появилось сдавленное покашливание, а затем и неистовый кашель, заставивший склониться к перилам. За дверью спальни тут же кто-то засуетился и Александр, все еще давясь, швырнул папиросу через перила в мокрый куст самшита.       Стыд жёг горло хуже табачного дыма. Рука непроизвольно с силой сжала перила, будто это они виноваты в его собственной слабости. Жалкое зрелище… Шеф жандармов, называется. Лучше бы Николай Павлович отправил меня в Тобольск...       Приглушённые шаги и чей-то возглас оборвали приступ самобичевания.       – Ваша светлость! Да что ж вы изволите?! – залепетала служанка, вскидывая седые брови и хватаясь за рукав графского халата, – В постель сию ж минуту, батюшка!       Бенкендорф резко выпрямился, одним грубым движением смахивая слезы, набежавшие от пережитого приступа кашля. Влажный ветерок трепал его волосы, путая поседевшие пряди. Будто и он упрекал его за проявленную слабость.       – Секунду, Марфа Семёновна… Или вы и воздухом дышать запретить хотите? – голос его звучал глухо, будто сквозь вату. Тело не слушалось, требуя передышки.       Но старуха, не слушая, уже подхватила его под локоть, решительно развернув к дверям. Её пальцы сжимали руку с силой, удивительной для ее почтенного возраста. Александр лишь грустно вздохнул, принимая свою судьбу. Да и просто стоять становилось все сложнее, болезнь брала свое.       – Я будто пес на цепи, – хрипло усмехнулся он, покорно шагая в сторону кровати. В глазах плескалась печаль, смешанная со стыдом, – Только цепи-то не на шее… Душу давят.       – А вы их, цепей этих, не рвите, а то сами порвётесь, – проворчала Марфа, уже укутывая его в шаль поверх одеяла, – И не путы это, а бинты, батюшка! Дайте телу восстановиться и снова в бой кинетесь. Не заметите, как время пролетит.       Её глаза метнулись к приоткрытой балконной двери, а ноздри чуть дрогнули, уловив едва заметный шлейф табака.       – Да и если бы вы просто дышали… – тень тревоги легла на её морщинистое лицо. Она продолжила чуть тише, – Вас Николай Павлович не простит, коли узнает…       – Марфа! – резко оборвал он, но тут же смягчил тон, увидев, как дрогнули её плечи, – Не узнает. Оставь меня.       Старушка замерла у кровати, будто вросла в пол. Её взгляд, обычно потухший, сейчас горел упрямым огнём, словно перед ней снова был взбунтовавшийся малец, а не хозяин имения.       Александр лишь тяжело вздохнул, заметив образовавшийся рядом бунт и устремил цепкий взгляд на слугу, ожидая ее упреков. Вопреки холодной маске безразличия, в груди беспокойно забилось сердце. Вдруг и правда узнает? Она вот и расскажет.       – Вчерась камердинер сказывал… – она намеренно сделала паузу, чтобы придать своим словам значимости, – государь каждое утро первым делом о вас вопрошает. Опечалить его желаете?       В ответ лишь тишина. Граф опустил виноватый взгляд, будто принимая поражение. Марфа, поняв, что переступила грань, смягчила тон, доставая из складок фартука запечатанный сургучом конверт.       – Письмо вам несла, когда застала вас… От Его Величества.       Взгляд Бенкендорфа тут же метнулся к рукам и застыл на сургучной печати с двуглавым орлом. Мгновение и он уже разворачивал дорогую бумагу, жадно вчитываясь в каждое слово. Марфа лишь мягко и снисходительно улыбнулась, не желая двинуться с места, пока сам граф ее не пошлет. Как мальчишка у новогодней елки, ей богу.       Николай писал о делах сухим канцелярским слогом. Но в самом конце, под чертой, рука государя как-то особенно мягко вывела: «Не нахожу надобности уверять Вас, что, если мне сегодня чего-либо не достает, это лишь Вашего присутствия».       Сердце сжалось так, будто раскаленную печать вдавили прямо в грудь. Бенкендорф отложил письмо и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него жгучий румянец стыда. Он доверяет тебе, а ты… как последний пьяница прячешься по углам. Слабовольный трус.       Марфа, заметив, как побелели костяшки на сжимавших одеяло руках графа, поспешила к двери. Ему было необходимо выпустить эмоции, но проявить такую слабость при ком-то он бы не смог, и женщина это знала.       – Чай принесу. С малиной, как вы любите…       Она прикрыла дверь и сделала шаг, но тут же замерла, когда за спиной раздался грохот. О стену разбилось что-то фарфоровое, видимо тарелка с так и не тронутой утренней кашей. Служанка, вздохнув, ускорила шаг.       – Может лучше с мятой? Меда возьму, меда, да… – запричитала она, удаляясь.       Граф сидел на краю кровати, чуть ли не рыча от бессилия. Но ярость, кипевшая в жилах, быстро сменилась пустотой, такой же холодной и липкой, как каша, медленно стекавшая по стене. Он схватился за волосы, сгорбившись, будто пытаясь спрятаться от всего мира. В горле стоял ком, но слёз не было, лишь жгучее презрение к себе.       Только уловив боковым зрением валявшееся на полу письмо, он разжал пальцы, выпустив наконец многострадальные пряди волос. Руки сами потянулись к драгоценному клочку бумаги, поднимая и разглаживая его. Глаза снова пробежались по последним строчкам. Если мне сегодня чего-либо не достает…       – Нужен, – прошептал он, нежно проводя пальцем по краю письма. Грустная усмешка скривила губы, но в глазах уже не было прежнего отчаяния, лишь стальная решимость, проступившая сквозь дымку стыда.

Больше не подведу.

***

      Следующий месяц проходит во всех смыслах спокойнее. Конечно, шефа жандармов по-прежнему душит тоска по сводкам Третьего отделения и едкому дыму папирос, но после того унизительного вечера он упрямо держит себя в руках. Предать доверие государя, пусть и в таких, как он сам считал, мелочах, граф больше не смел.       К середине апреля, когда приступы кашля становятся скорее редкостью, врачи наконец разрешают вставать с кровати и Александр находит спасение в собственной домашней библиотеке.       Стены, обшитые темным резным дубом и массивные шкафы, доверху наполненные различными книгами и папками, до ужаса напоминают его рабочий кабинет. Чтение здесь давало хоть какую-то иллюзию занятости, заглушая навязчивые мысли и возвращая подобие порядка в расшатанный болезнью мир.       Вот и сейчас граф расслабленно сидел в библиотеке, откинувшись в кресле, и с нахмуренным видом перелистывал страницы пушкинского «Бориса Годунова». Именно так его и застал Николай Павлович, нагрянувший в усадьбу без какого-либо предупреждения.       – «Нельзя молиться за царя Ирода – богородица не велит». Да что этот вольнодумный писака себе позволяет… – начал было возмущаться Бенкендорф, но был прерван мерными шагами. На пороге возникла фигура императора.       – Я очень надеюсь, что книга у вас в руках исключительно для развлечения, а не в рабочих целях, Александр Христофорович, – начинает император и в голосе его чувствуется добродушная издевка.       Александр заметно вздрагивает, но тут же возвращает на лицо маску холодного спокойствия. Искреннюю улыбку так же проворно скрыть не получается.       – Что вы, Ваше Величество, осмелился бы я... – спокойно начинает Бенкендорф, тут же запинаясь и мгновенно пытаясь перевести тему, – Вы внезапно. Что-то случилось?       Император хмыкает, медленно обводя взглядом ряды переплетённых томов, пока глаз не цепляется за самого хозяина места. Граф гордо восседает в кресле, облачённый в ночную рубаху и бархатный халат, ноги его обуты в мягкие тапочки. Очки в серебряной оправе съехали к кончику носа, а тронутые сединой волосы небрежно торчат в разные стороны.       Картина дышала такой непринуждённостью, будто время здесь застыло. Стоило ли предупреждать друга о визите, если бы тогда его не встретила эта подлинная, лишённая церемоний жизнь. Император был не в силах отказать себе в таком, пусть даже мимолётном, удовольствии.       – Не тревожься, держава в сохранности… – начал он, не скрывая усмешки, – Просто захотелось увидеть, как ты справляешься в этом затворничестве. Да и лекарь сообщил, что скоро ты сможешь вернуться к рабочим делам. Решил лично привезти весть… Для иных досадную, но тебе, полагаю, отрадную.       Бенкендорф чуть подсобрался в кресле, глаза его, до этого привычно спокойные, зажглись огоньком почти детской заинтересованности.       – Молюсь, чтобы так и случилось! Иначе рискую окончательно лишиться рассудка. Не представляете, как тяжко избавляться от двух пороков разом, – он горько усмехнулся, откладывая книгу и снимая очки, – Поистине невыносимо.       Николай промолчал, мысленно согласившись с тем, что заточение и правда не сулит никому радости. Внезапно его осенило и он хлопнул в ладоши.       – Не желаете прокатиться верхом? Уверен, вы достаточно окрепли для медленной прогулки в седле. Да и погода располагает.       Бенкендорф не находит причин отказать императору в такой прихоти и молчаливо кивает, тут же поднимаясь с насиженного места.       – Распоряжусь насчёт упряжи… – начал Александр, но Николай мягко прервал его, положив руку на его плечо. Прикосновение было лёгким, почти отеческим, но в нём читалось железное «не спорить».       – Я всё устрою. А вы пока переоденьтесь… Не в халате же скакать, – на его лице вновь мелькнула та же лукавая усмешка.       На том и порешали. Пока граф облачался в костюм для верховой езды, император лично раздавал указания прислуге, особенно настояв, чтобы для Александра подобрали самую смирную лошадь. Переутомление сейчас было ему ни к чему.       – И седло перепроверьте! Не дай бог, стремена разболтаются, – он говорил резко, но в каждом слове сквозила та же забота, что и в письмах: ненавязчивая, немного бесцеремонная, но искренняя.

***

      Лошади, тщательно подобранные и собранные слугами, уже стояли у конюшни, нетерпеливо перебирая копытами, когда Бенкендорф, облачённый в тёмно-синий мундир для верховой езды, вышел на крыльцо. Все как оговаривалось: рослый гнедой жеребец для императора и покладистая серая кобыла для графа.       Николай ловко вскинулся в седло, привычно собрав поводья, и теперь с интересом наблюдал, как Александр, чуть скованно перебросив ногу через круп лошади, с особой осторожностью усаживался в седло.       – Эх, Александр Христофорович, – начал Романов с хитрой ухмылкой. В глазах снова блестело едва сдерживаемое озорство, – Небось, так засиделись в рабочем кресле, что седло словно впервые видите?       Бенкендорф, не поднимая глаз, тщательно выравнивал шов на перчатке, будто от этого зависела судьба империи.       – Седло-то узнаю, Ваше Величество, – ответил он ровно, будто и не замечая очевидную издевку, – Да вот ноги забыли, как стремена искать. Не извольте волноваться, вспомнят.       Слова императора его, безусловно, задели, но Бенкендорф лишь чуть сильнее сжал пальцы, не позволив себе ни вздоха, ни взгляда в сторону. Чувствуя в жилах жар упрямства, он мысленно отметил: время для рывка ещё придёт. И тогда, хоть самому чёрту в зубы, докажет, что годы не отняли ни хватки, ни воли.       Они тронулись шагом вдоль аллеи, огибающей особняк. Проселочная дорога, ещё влажная от утреннего дождя, мягко пружинила под копытами. Вопреки образовавшейся ранее перепалке, двигались они в уютной тишине, слушая шелест листвы и пение птиц.       Бенкендорф наклонился в седле, поправляя поводья, и вдруг, не глядя на спутника, будто невзначай, бросил:       – Кстати, насчёт ваших писем… Спасибо.       Николай повернул голову, брови его удивлённо поползли вверх. Благодарность, не смотря на сухую формулировку, звучала искренне.       – Вот как? Признание от шефа жандармов… Такая редкость. Или это лекарства так на вас подействовали?       Между ними снова повисла тишина. Граф стиснул поводья, будто боясь, что слова выдадут больше, чем следовало. Николай же уже мягко улыбался, кажется, приняв благодарность и без каких-либо объяснений.       – Просто не ожидал, что вы найдете минуту на этакую… Ерунду.       – Ерунду? – император притворно возмутился, – Да я, Александр Христофорович, пока пишу вам, хоть на час забываю, что там в Сенате творят, – он поморщился, видимо вспоминая рабочие дела, – Лучше б они все в стихах изъяснялись… Глядишь, и ошибок меньше б было.       – Стихи… – Бенкендорф фыркнул, и в его голосе прозвучала горечь человека, слишком хорошо знающего, как легко стихи становятся оружием, – Вы бы «Годунова» Пушкина прочли – узнали бы, как народ о «богоизбранных» царях толкует.       – К сожалению, не нашел времени, – ответил император сухо, но через мгновение лицо его смягчилось, – Да ладно вам. Сегодня не о политике.       Аллея сменилась полем и Александр, видимо вспомнив затаенную обиду, вдруг дёрнул поводья, заставляя кобылу перейти на рысь. Император недовольно вскрикнул, тут же приструнивая своего дернувшегося от такой прыти жеребца. Бенкендорф лишь довольно рассмеялся, оглядываясь.       – Не нравится, когда не выходит по-вашему, Ваше Величество? – прокричал он, быстро удаляясь.       Николай не стал медлить и рванул следом. В друге, несущемся навстречу ветру, он вдруг увидел того самого мальчишку-сорванца, готового на спор кидать камни в окна. И в этот миг показалось, будто ледяная стена недоверия между ними окончательно треснула, открыв давно забытую обоими искру товарищества.       Граф, пусть и с привычной сдержанностью, уже не прятал искренних эмоций. А главное, что в этом беспечном порыве проступила та самая детская натура, что жила в каждом из них, но десятилетиями хоронилась под мундирами, титулами и неписаными законами власти.       Отрадное зрелище, но мысль о недавней болезни графа не отпускала.       – Александр, не дурите! – начал было отчитывать он, но видя, как искренне граф, словно забыв о возрасте и хворобе, рвётся вперёд, не сдержался и залился смехом, тут же пришпоривая собственного скакуна и пускаясь следом, – Я все равно вас обскачу!       Они мчались, словно за ними гналась стая волков, то и дело обгоняя друг друга и перебрасываясь колкими фразами, лишенными, однако, любой злобы. Настоящее дружеское соревнование. Азартное, но без тени вражды.       В таком темпе прошло несколько десятков минут, пока граф не содрогнулся в приступе кашля. Его кобыла, почуяв неуверенность всадника, сама сбавила ход, не дав тому свалиться с седла.       – Хватит, – Николай поравнялся с ним, протягивая флягу с водой. Голос его звучал твердо, но в глазах виднелось волнение за друга, – Признаю, вы неплохо держитесь в седле, но надо меру знать. Или хотите, чтобы я ваши похороны устраивал?       Бенкендорф, отпив, вытер губы рукавом и хрипло рассмеялся.       – Не сомневаюсь, что и с этим вы с блеском справитесь.       К дому они возвращались под мерный стук копыт. Каждый думал о своем, но оба безусловно были довольны проведенным временем.       Александр, откинувшись в седле, с удовольствием ловил последние лучи заката. Сегодня он снова почувствовал железную хватку в руках и ясность мысли.       Николай же, украдкой наблюдая за другом, отметил, как тот расправил плечи. Бенкендорф уже не выглядел как лишенный сна и спокойствия чиновник, а скорее, как командир, снова готовый к бою. Император, не без сожаления, отметил, что друг, кажется, и правда готов вернуться к работе.       У конюшни, уже распрощавшись с лошадьми, Николай вдруг коротко похлопал графа по спине. Жест неожиданно простой, без церемоний. Александр лишь кивнул в ответ, пряча улыбку. Так и разошлись, без лишних слов и обещаний.       Не стать бы вашей погибелью, подумал Бенкендорф, провожая взглядом удаляющуюся фигуру императора.

***

«Доверие как обоюдоострый клинок. Чем крепче, тем опаснее...»