Часть 11. Благодарность Паромщика

Тьма была вокруг, но он мог видеть в ней. Запах гари струился вперемешку с серным, горло от него запершило. Закашлявшись, он сел и обхватил голову руками. Кто он? Зачем он? Земля под ним была горячей и то и дело подрагивала. Он поднялся кое-как, опираясь о неровный обломок стены, возле которой пришел в себя. Глаза понемногу привыкали к тьме, выдергивая новые и новые детали места: развалины, ручейки лавы среди зарослей странных черных кустов, растущих прямо из камня. Было холодно, несмотря на царившую вокруг жару, и холод был внутри него. Пошатываясь, он двинулся вперед, к далекому источнику бледного желтоватого света, едва различимого глазом. Он шел к этому жалкому отсвету, хотя что-то внутри него кричало, вопило, стенало, говоря, что нет выхода, что тьма навсегда будет вокруг. Он плелся через силу, делая каждый шаг по сотне лет. «Ты не дойдешь, — шептал голос внутри. — Там, впереди, лишь тьма. Так зачем идти? Такая теплая земля, такая теплая и уютная. На ней жестковато спать, зато тепло. Приляг, поспи». Он пытался прогнать этот навязчивый черный шепот, сводящий с ума, отбирающий остатки сил и желания сопротивляться. «Слабость не порок. Приляг, земля так горяча, ты сможешь согреться и поспать. Отдохнуть. Зачем идти вперед, когда можно лечь и уснуть...» Изнемогая от усталости и холода, он опустился на землю возле ручейка лавы. Забытье навалилось тяжелым темным покрывалом, истачивая последнюю решимость. Он попытался сжаться в комок, устроить поудобнее заледеневшее тело. Рука скользнула по груди, нащупывая что-то маленькое, круглое и твердое под тонкой тканью. Где-то далеко, на задворках памяти зазвучала мелодия, почти неразличимая. Он потянулся за ней, пытаясь хотя бы вспомнить, откуда знает ее. — Птицы небес, мои чувства с вами, — пробормотал он, не понимая даже смысла слов. — Солнца лучи, мои чувства с вами… И тут далеким отзвуком, почти неслышным, зазвучали ответные слова: «…Шелест травы, ты поймешь меня, Встает солнце, День начнется Новой жизнью Моей. И мне хорошо…» Он поднялся, приложив для этого все оставшиеся силы. Песня звучала так далеко, но она протянула ниточку, совсем тоненькую ниточку, которая сияла во мгле перед ним, растягиваясь вдаль. И он побрел вперед, шатаясь от слабости, умирая от тоски и отчаяния. И голос внутри него выл от ярости, теперь уже не упрашивая, а угрожая карами, если он не остановится и не прекратит движение. И тогда он запел, воскрешая в памяти слово за словом, строку за строкой: — Рыба в морях, ты поймешь меня, Шум от ручья, ты поймешь меня, Цвет на деревьях, ты поймешь меня. Встает солнце, День начнется Новой жизнью Моей. И мне хорошо. В памяти всплывали лица, улыбки, радостный смех и тепло. Он брел вперед, шаг за шагом снова обретая воспоминания, задыхаясь от душевной боли, но стремясь к ней, к тому свету и радости, что были укрыты в памяти. Едва различимое пятнышко света оказалось факелом, воткнутым в держатель на широком плоту. Хозяин плота стоял, опираясь на тяжелый шест. Потрепанный плащ укрывал большое худое тело, из рукавов торчали только руки, перебинтованные и забранные сеткой, да в глубине низко надвинутого капюшона сияли зеленые огоньки. Их было шесть. На берегу у парома скорчился человек. Тяжелое, массивное тело его казалось сияющим в сгустившейся мгле. Но все же что-то знакомое было в нем. — Я должен вернуться, — и хриплый, измученный голос его был знаком. — Прошу, отвези меня! Иначе… — Плати… — низкий, на грани слышимости, голос заставил волосы подняться дыбом. Человек на берегу застонал и поднял голову. — Наставник Эйле, — прошептал Ариес, одним выдохом возвращая и свое имя, и память об этом человеке, и память о произошедшем, — вставайте, наставник. — Малыш, — в голосе Эйле была такая неистовая боль, что ее трудно было пережить, — они все-таки забрали тебя… — Вставайте, — Ариес подлез под тяжелую руку и помог ему подняться, — идемте на борт. — Но… Ариес пошарил свободной рукой в кармашке рубахи и вынул маленькую золотую монетку, тускло сверкнувшую в свете факела. Все шесть огоньков под капюшоном Паромщика вспыхнули так ярко, что осветили устрашающие черты его лица. — Ты возьмешь нас обоих, — сказал Ариес, глядя на протянутую руку, — драхма больше обола, а твоя плата была ровно один обол. Несколько мгновений, показавшихся вечностью, Паромщик молчал. Затем подставил ладонь. «Да будет так. Но при одном условии, дитя людское. Ты споешь еще раз ту песнь, что привела тебя ко мне». Ариес помог Эйле забраться на плот и устроился, положив голову наставника себе на колени. Паромщик медленным движением оттолкнул плот от берега. Ариес улыбнулся. Его песня звучала все громче и увереннее. С каждым толчком шеста Паромщика они удалялись от одного берега, чтобы пристать к другому. Ариес пел, возвращая в памяти лица тех, кто за короткое время успел стать его семьей, его самыми родными и близкими людьми. Он пел не только для Паромщика, но и для них, и далекий, едва слышный голос отвечал ему. — Звезды горят и поймут меня, Лес сменит наряд и поймет меня. Ах, эта свобода Знакома ли вам? Встает солнце, День начнется Новой жизнью Моей. И мне хорошо. Он пел, и мир менялся вокруг. Он не замечал перемен, но видел склонившееся над ним лицо Паромщика, под капюшоном которого сверкали всего два зеленых огонька. «И снова песнь твоя согрела и дала чувство покоя мне и моему брату, что хранит пути Темных Рек, — прошелестел в сознании голос, — и в благодарность за нее лишь дам тебе совет. Твой бой не окончен. Тьма не повержена. Есть и другие Врата. Не отпускай рук тех, кто рядом с тобой, дитя людское. И никогда не сдавайся». Голос умолк. Ариес, пошатываясь, помог подняться Эйле и повел его с плота. Уже оказавшись на берегу, он повернулся и прижал руку к груди. — Благодарю тебя, Отец Путей. И да обретешь ты покой, которого жаждешь. Ему показалось, что вздох облегчения и отчаяния вырвался из-под низко надвинутого капюшона. Паром отчалил от берега. До Обители они добрались засветло. И встретили их недоверчивые, потрясенные взгляды преподавателей и студентов, высыпавших навстречу. — Живы! Они живы! — завопил чей-то голос, высокий и звонкий. Ариес едва не упал. Но его и Эйле подхватили десятки рук и десятки голосов радостными криками приветствовали их возвращение. Правда, на входе в Обитель им пришлось пройти испытание Чистоты. Но Ариес видел, как Эйле сам поднялся на ноги и прижался лицом к каменной стене Башни Мальчиков. По щекам его катились слезы, и он обнимал холодный камень как самое любимое существо в мире. Гришка, Честер, Син и Асано бросились навстречу Ариесу и заключили его в объятия. Их одежды пропахли благовониями, удивительно приятный аромат, подумал Ариес, обнимая в ответ.