6. Когда мы засыпаем, куда мы уходим? Конец

Гриффиндорская гостиная, как и вся школа, была украшена тыквами. Рон сидел на краю дивана, Джинни рядом с ним, но всё же отдельно, в плетёном кресле, она покрыла свои колени пледом, и полыхающая красным шотландская клетка расцветила пол под её ногами. — О чём ты думаешь? — спросил Рон негромко, так чтобы остальные студенты в гостиной не услышали. — Жалею себя. Сейчас могла бы сидеть в обнимку со своим избранником, как нормальный человек. Но я выбрала встречаться со своим родным братом и теперь все обнимашки только втайне. Рон и сам был недоволен, что на людях им с Джинни постоянно приходится поддерживать «приличную» дистанцию. — Давай бросим школу и сбежим туда, где никто не будет знать, что мы брат и сестра, — предложил он. Губы Джинни искривились, будто в рот ей попало что-то горькое. Она пожала плечами. — Отличная идея. Разрушить всю нашу будущую жизнь из-за того, что нам не хватает обжиманий в укромных уголках и нужны обжимания на глазах у всех. Но того, что происходило между ними в укромных уголках и правда не хватало. Они пытались прятаться в кладовках, в пустых классах, но там были только жёсткие стулья и парты, на которые невозможно было прилечь и расслабится. Они пытались войти в Выручай-комнату, рассчитывая, что она предоставит им хотя бы мягкий коврик, но Выручай-комната вообще не открылась их нуждам. Наверное, она была против инцеста и решила не впускать брата и сестру, жаждущих немного поласкать друг друга. А хуже всего было то, что на шестом курсе учёбы стало действительно много и на неё приходилось тратить всё время. Свободных часов оставалось слишком мало, чтобы встретится в очередном укромном закутке. Джинни и Рон учились на разных курсах и поэтому никогда не пересекались на уроках, в гостиной толпа народу расходилась только поздним вечером, так что им приходилось вылавливать друг друга в коридорах после обеда или ужина в Большом зале. Рон никак не мог сосредоточиться на уроках, потому что всё время думал только об очередной встрече с Джинни. Она была его наркотиком, без дозы которого, он не в силах был продержаться и нескольких часов. Однажды случился день, когда он не видел её ни утром, ни в обед и так изголодался по ней, что когда всё же поймал в коридоре вечером, то заставил её бросить домашние задания и повёл на прогулку на улицу. Вечер был ветренный, едва слышно звучали голоса ворон, в небе, опрокинувшемся над головой, быстро плыла низкая облачная хмарь, словно подгоняемая злой ведьмой. Они отошли как можно дальше, почти до самой громады Защитной стены, и спрятались за толстым стволом дерева, закрывающим их от окон школы. Здесь они наконец могли прилипнуть друг к другу. Ни с чем не сравнима была красота Джинни, которая с закрытыми глазами замерла в кольце его рук. Её такое знакомое, родное лицо, при всей правильности черт, было наполнено чем-то порочным. Джинни повернулась к нему боком и уставилась на горизонт. Рон в вечернем свете смотрел на её ухо, наполовину скрытое волосами. Глубоко в раковине этого ушка скрывалось что-то таинственное. Может быть, там душа Джинни? Или, быть может, душа где-то за приоткрытыми губами и влажным блеском зубов? Рон мучился мыслью о том, как бы ему проникнуть в душу Джинни. Джинни же, чтобы избежать его пристального взгляда, внезапно повернулась, приблизила лицо и поцеловала его. Рон кончиками пальцев ощутил тепло талии, которую обвивала его рука. Он воображал, как хорошо, зарывшись носом, вдыхая аромат, задохнуться в этом тепле, напоминающем о лесе в июле. — Как насчёт хижины? — спросила вдруг Джинни. — Той, где прятался Сириус. — Что? — не сразу сообразил Рон. — Ну, Визжащая хижина. Ты же рассказывал, что под Гремучей ивой есть туннель, который в неё ведёт. Нужно нажать какой-то сучок на стволе ивы и она успокоится и можно будет пробраться в этот туннель. — Ты хочешь уединится в Визжащей хижине? — Ага. — Это было бы замечательно. Мы могли бы провести там вместе целую ночь. Там, правда, не очень чисто... — Думаю, наша совесть гораздо более нечистая, чем внутренности этой хижины. Они договорились встретится для похода в хижину в десять часов. Затем по отдельности вернулись в башню Гриффиндора, где выполнили заданные на сегодня домашние задания. И стали ждать возможности незаметно покинуть свои спальни. Ясная луна девятой ночи одиннадцатого месяца сообщала покрывавшей траву росе блеск драгоценных камней. Гремучая ива спала, но они знали, что её покой обманчив. Стоит им приблизиться и они получат взбучку от её хлёстких веток и никакая темнота их не укроет от гнева чувствительного и раздражительного дерева. Рон вглядывался в темноте в толстый ствол в поисках того единственного нароста, на который нужно надавить, чтобы парализовать дерево. Джинни молчаливо дышала рядом с ним, её теплое дыхание касалось его щеки. — А как мы дотуда дотянемся? — выдохнул Рон. — Я вижу этот нарост… Живоглота бы сюда. — Живоглота? — с насмешкой пробурчала Джинни. — Ты вообще волшебник или как? — Да… правда… Рон огляделся, потом направил палочку на лежавший на земле прутик и произнес: — Вингардиум левиоса! Прутик взлетел с земли и закружился в воздухе, словно подхваченный порывом ветра, а потом нацелился прямо в ствол сквозь слегка зашевелившиеся ветви. Он ударил по наросту у самых корней, и забеспокоившееся дерево мгновенно застыло. — Отлично! — выдохнула Джинни. — Пошли. Они прошли по туннелю, на каждом шаге запинаясь о стелящиеся по полу корни. Выход из туннеля был заставлен чем-то вроде старого ящика. Его пришлось сдвинуть, приложив совместные усилия. Внутренности хижины не слишком изменились, по сравнению с тем, какими их запомнил Рон на третьем курсе. Джинни же никогда здесь не бывала и рассматривала всё с жадным любопытством. Рон вообразил в голове обнаженную сестру, представил картину того, как они проведут здесь вместе целую ночь и ему тут же захотелось петь от радости. С бьющимся сердцем, Рон перешагивал сразу через несколько ступенек. Таща Джинни за руку, он взобрался по шаткой лестнице. Повинуясь нетерпеливой руке, дверь с громким скрипом открылась. Рон и Джинни вошли в захламлённую тёмную комнату с деревянной мебелью и изломанной кроватью, на которую обрушился балдахин. — Здесь кто-то уже занимался любовью до нас. И очень интенсивно, — пошутила Джинни, рассматривая руины кровати. — Вообще-то, это Гарри отбросил оглушающим заклятием Снейпа на эту кровать. Я имею ввиду, прямо отбросил! Она сломалась от рухнувшего на неё Снейпа. — Ничего себе! — Джинни рассмеялась. Возле камина лежали поленья. Рон развёл в камине огонь. Он провозился достаточно долго, так как вдобавок накладывал на занявшийся огонь заклятие бездымности, чтобы никого не заинтересовать снаружи поднимающимся из трубы заброшенной и заколоченной хижины дымом. Когда он повернулся от огня к осветившемуся оранжевым пространству комнаты, он не сразу нашёл взглядом Джинни. Лишь взглянув на пол в самый дальний от камина угол, он увидел сестру. Она успела соорудить на полу ложе из старых покрывал и теперь лежала в нём, укрывшись большим зелёным пледом до самого подбородка. Её блестящие глаза смотрели на него лукаво и призывно. Он тихонько подошёл, древние половицы скрипели под его ногами. Он на минуту остановился, чтобы полюбоваться на неё, затаив дыхание, жадно наслаждаясь её красотой. В обрамлении рыжих волн распущенных волос лицо молодой девушки сияло, как золотой цветок. Длинные ресницы отбрасывали нежную тень на её щеки, оранжевые от света камина. Влажные губы были полуоткрыты и нетерпеливо ждали поцелуя. Она прошептала: — Пока ты до меня доберёшься, я успею заснуть. Это не слишком любезно с твоей стороны… Джинни отбросила с себя плед и Рон обнаружил, что она уже успела снять с себя всю одежду. Чувствуя, что его горло вдруг пересохло, будто пустыня в летнюю сушь, и кровь стучит в висках, Рон не мог оторвать от неё глаз. Он видел совершенный контур её тела, блестевшего в красновато-оранжевом свете огня. Он услышал свой хриплый голос, который шёл будто из-под земли: — Не надо так, Джинни. Иначе я забуду все наши договорённости и зайду гораздо дальше, чем следует. — А мне что-то неймётся. Но уверена, ты сумеешь себя сдержать и моя девственность останется при мне. Она медленно повернулась, представляя его взору сводящий с ума силуэт тела, дерзкий изгиб груди над бесконечно волнующей линией плоского живота и мягкую выпуклость покрытого небольшими волосками лобка. Её голос был таким болезненно соблазнительным, будто наждачная бумаг, он царапал нервы парня. Рон, не снимая одежды, лёг рядом с ней. Он уставился в её тёмные глаза, а она зашептала: — Я хотела тебя ещё с того момента, как мы поругались в мой день рождения и ты зажал меня в той тёмной комнате в доме Сириуса. В тот вечер я и правда до смерти испугалась и была обиженна твоим словами. Но той же ночью я проснулась, как в лихорадке, и стала фантазировать о том, как ты насилуешь меня. Я ласкала себя и кончила так, как на тот момент никогда в жизни ещё не кончала. Рон схватил её и резко прижал к себе. — Пожалуйста, замолчи. Она замолчала и всем телом ответила на его объятие. Затем, как лесной зверёк, она слегка укусила его губы, потом оттолкнула и стала около него на колени. — Дай я сниму с тебя эти глупые тряпки. Ты будешь красивее без них. Сгорая от желания вновь обнять её, он сорвал с себя рубашку, потянулся к брюкам, но сестра остановила его: — Подожди! Я хочу это сделать сама. — Хочешь устроить мне пытку? — усмехнулся Рон. Она растянула на лице улыбку. — А как же. Любовь — это медленная мучительная смерть, в которой без конца возрождаешься. Джинни медленно сняла с него все предметы одежды. Они сплелись в объятии. Долгие минуты, стоя на коленях, Рон, словно играя на арфе, ласкал женское тело, которое трепетало и напрягалось под его пальцами. Он наслаждался её стонами, до тех пор пока, распрямившись, как сжатая пружина, Джинни не кинулась на него, обвив всем своим телом и окутав пряным запахом волос. — Ты такая сладкая, — шептал ей Рон, — ты даже не представляешь, какая ты сладкая. Он старался действовать медленно. Никуда не спешить. Ведь у них целая ночь впереди и удовольствие нужно растянуть. Но если ему еще и удавалось каким-то чудом сдерживать себя, то Джинни этого делать не могла. Тихо рыча, она обвила руками его шею и начала целовать со всей страстью, на которую была способна. Плотно прижавшись к нему, она упивалась ощущением сильного, напряженного тела, по которому от её прикосновений пробегала мучительная судорога. Потершись раскрытыми губами о его рот, она попыталась заставить Рона сделать поцелуй более глубоким. Когда ей не удалось, она начала целовать его так же грубо, как он это делал в тот раз на стене, где он был почти готов изнасиловать её. Её язык коснулся сомкнутых, напряженных губ, и Джинни услышала, как судорожно втянул в себя воздух Рон. Вдохновленная, она начала постепенно, неторопливо приоткрывать языком его губы, пытаясь проникнуть внутрь… И добилась своего. Остатки самообладания покинули Рона вместе с протяжным стоном. Перевернув Джинни на спину, он начал целовать её с такой страстностью и ненасытностью, что стал похож на терзающего несчастную жертву хищного зверя. Его руки жадно гладили её грудь, спину, живот, и когда ему наконец удалось оторваться от её губ, Джинни испытывала совершенно нестерпимое желание. — Открой глаза, моя девочка, — прошептал Рон. — Погладь меня. — Это было и приглашение, и приказ, и мольба. И Джинни тотчас же подчинилась. Её пальцы сомкнулись вокруг его возбужденного члена. В неровном свете камина он неотрывно смотрел в её глаза, а её руки возбуждали его до такой степени, что он был готов кончить в любую секунду — прямо сейчас, в её нежную ладонь. И в это мгновение её вторая рука нежно погладила его скулы и подбородок, как бы пытаясь снять напряжение, а слова, которые сорвались с ее губ, окончательно свели его с ума: — Я люблю тебя, братик. Я так тебя люблю... Рон почувствовал, что совершенно утратил контроль над собственным дыханием. Сжав ладонями разрумянившееся лицо Джинни, он смог лишь хрипло прошептать: — Джинни, пожалуйста, позволь мне войти в тебя. Джинни в страхе зажмурилась и отрицательно помотала головой. — Впусти меня, — скомандовал он охрипшим от желания голосом. — Позволь мне войти в тебя… глубоко, глубоко внутрь. Заполнить всю тебя собой. — Он немного отодвинулся, поднял её ноги и обвил ими свои бедра, помедлил, затем сказал: — Джинни, посмотри на меня. Джинни оторвала глаза от его огромного члена и подняла на него ошеломленный взгляд. — Моя милая, родная сестрёнка, — пробормотал он, гладя её по щеке дрожащей рукой, — пожалуйста. Тело Джинни молило об облегчении. — Хорошо. Он пытался сдержать рефлекторное движение бедер, неудержимо влекущее его к ней. — Мы сделаем это? Уверена? — Да. Джинни закрыла глаза, пылая словно в огне. Она почувствовала, как брат обхватил её голову руками, пытаясь сохранить над собой контроль, которым уже не обладал. Джинни медленно открыла глаза и посмотрела прямо в искаженное мукой лицо Рона. Она протянула вниз дрожащую руку и направляемая природным инстинктом ввела его в себя. Его тело затряслось от едва сдерживаемого желания. Его жизнь пульсировала под кончиками её пальцев. — Ты не боишься? — Я не боюсь, — прошептала она. — Джинни, — задыхаясь, пробормотал он. Черты лица Рона исказились от страсти. Он вошёл в неё чуть глубже, мощным вторжением заполняя её тело так, что она пискнула. Он тотчас же остановился: — Больно? — Пока нет. Каждый толчок становился ещё и ещё немножечко глубже, и Джинни безрассудно принялась сопротивляться. — Не борись, Джинни, — задыхаясь, сказал Рон. — Доверься мне. Джинни тотчас же прекратила борьбу. Он входил всё глубже и глубже до тех пор, пока не достиг тонкой преграды её девственности. Грудь его вздымалась с каждым вздохом, бёдра ритмично двигались, приближая заветный миг полного обладания. Медленно, осторожно рука его скользнула вниз и принялась ласкать нежный набухший клитор, плавно передвигаясь по её мокрой киске, повторяя ласку снова и снова до тех пор, пока Джинни, выгнув спину дугой, не застонала в ожидании большего. — Да, сестрёнка… именно так, да. И он вонзился в неё, одним страстным необратимым движением трансформируя её из девочки в женщину. Острая боль пронзила её тело, и Джинни, подавив крик, впилась ногтями в покрывало, закрыв глаза. Ей казалось, что ее разорвали напополам, всё тело болело и кровоточило. Рон замер, приподнялся на локтях и вгляделся в побледневшее лицо сестры. Две слезинки скатились из-под её длинных ресниц и потекли по щекам. — Не плачь, родная, — прошептал он ей. — Я больше не причиню тебе боли. Обещаю. Его пальцы снова нежно заскользили по её телу. Склонив голову к её груди, он взял в рот твёрдый сосок и облизал его языком. — Моя хорошая... Джинни упивалась нежной заботой в его голосе. Чувственно и горячо отвечая ему, она обвила руками шею брата, давая понять, что хочет его всем своим существом. — Боль прошла? — спросил Рон. — Почти. — Джинни нетерпеливо передвинулась навстречу ласкающей руке Рона. Это движение заставило его глубже войти в неё. Его твёрдый член погрузился в её влажную чувствительную плоть, и Джинни вскрикнула от наслаждения. Рон, откинув голову, издал животный, полный желания стон. — Чёрт побери, Джинни, — прошептал он. — Я больше не могу. Он задвигался, неспособный больше сдерживаться. Кровь бешено пульсировала в висках, Рон снова и снова проникал внутрь её сладкого, горячего, влажного тела, которое охотно принимало его в себя. — Это так восхитительно, — отозвалась она с трепетом. С хриплым смехом Рон опустил голову, обхватил её губы своими, руки его скользнули под её ягодицы, приподнимая их навстречу сильным толчкам. — Ах, сестрёнка, моя маленькая обольстительница, — бормотал он, вонзаясь в нее еще глубже. — Ты спалила меня дотла. — Он легонько укусил её за нижнюю губу. — Скажи мне, чего ты хочешь, родная? — Тебя. Я хочу тебя, Рон. Он пристально смотрел на неё нескончаемое мгновение, как бы вбирая в себя её зарумянившиеся щёки, вздымающуюся грудь, прерывистое дыхание. Голодное желание отразилось на её лице, и он тотчас же припал к её губам, готовый дать ей то, чего она так страстно желала. Проникнув в её рот языком, Рон одновременно направлял бёдра Джинни в такт мощным толчкам своих. Снова и снова он повторял это движение, заполоняя её лоно своим упругим членом. Чувствуя, что может кончить в любую секунду, Рон продолжал сдерживать себя и двигаться как можно медленнее, но это стало совершенно невозможным, после того как она начала двигаться вместе с ним. Руки Рона сжали её бедра ещё крепче, его толчки стали глубже, более мощными и быстрыми. Ногти Джинни впились ему в спину, каждое погружение заканчивалось её криком. Остатки самообладания улетучились вместе с желанием продлить этот акт как можно дольше. Закрыв рот Джинни жадным поцелуем, он начал двигаться всё быстрее и быстрее, стараясь довести ее до оргазма скорее, чем это произойдет с ним. На это не потребовалось много времени — вскоре Джинни издала сдавленный крик, впилась ногтями в его спину, и по её телу начали одна за другой пробегать ничем не сдерживаемые волны дрожи. Еще выше приподняв её стройные бедра, Рон погрузился в неё как можно глубже — он испытывал непреодолимую потребность утонуть в ней, слиться с ней, когда то же самое произойдет с ним. Огромная приливная волна ослепительного экстаза обрушилась на него, вздымаясь и опадая с каждым содроганием её тела. Он выкрикнул её имя, услышал её вскрик удовлетворения. А затем возникло удивительное чувство, будто само его существо пролилось в её тело, объединяя её оргазм со своим собственным. Пытаясь восстановить дыхание, он гладил её спину, бёдра, стараясь ни о чем не думать и из последних сил цепляясь за неумолимо исчезающую эйфорию. Но через несколько секунд это стало совершенно бесполезным. Наконец, наступил покой. Рон первым очнулся от блаженного любовного обморока и потихоньку встал. В камине дотлевали угли. Он подложил несколько поленьев и вновь разжёг огонь. Взметнулись высокие языки пламени, осветив дрожащую обнажённую девушку. Верхнюю половину лица Джинни спрятала подушкой. Пот прочертил тонкие блестящие дорожки на её коже. Слегка касаясь, Рон провёл пальцем по одной из этих дорожек, той, что терялась в тени полураздвинутых ног. Джинни сбросила с лица подушку. Рон увидел, что её глаза полны слёз. Рон прикоснулся ладонью к её влагалищу. Оно было мокрым. Рон поднял руку и в свете пламени увидел, что его ладонь измазана кровью. Джинни посмотрела на него со страдальческой усмешкой и вытерла локтем свои слёзы. — Почему ты плачешь? Неужели до сих пор больно? — Нет, фигня, — сказала Джинни. — Мне не из-за боли слезливо. Отвернувшись от брата, она уставилась на свои колени, которые прижала к груди. — Я мразь, — сказала Джинни. — Я не должна была этого позволять. — Ты думаешь, что мы сделали что-то неправильное? — Да. — Как ты себя чувствуешь? — Немного раздавленной. Немного — павшей на поле боя солдаткой. Рон обнял сестру, при этом случайно дотронувшись ладонью до её щеки и заляпав кровью, и они легли обратно на импровизированное ложе. — Давай умрём вместе, — сказала Джинни. Рон молча отвернулся от неё. Лишь минут через семь после слов Джинни, он проговорил едва слышно: — Я бы ни за что не допустил, чтобы ты умерла. Джинни тоже ничего не отвечала на это по меньшей мере десять минут. Потом, шумно вздохнув, она всё-таки сказала: — Сон, оргазм и смерть — явления одной природы. Куда мы уходим, когда они случаются? — О чём ты? — Мне было так хорошо, когда мы занимались этим. Хорошо, как никогда в жизни. Но теперь мне плохо. Никогда в жизни мне ещё не было так плохо. Когда мы занимались этим, меня не было, было только блаженство. А теперь я снова есть и вместе со мной есть всё моё страдание и вся моя бессмысленная жизнь. Лучше было бы никогда снова не возвращаться к тому, чтобы быть. Лучше было бы исчезнуть навсегда. Уйти туда же, куда мы уходим, когда засыпаем. Туда же, куда мы уходим, когда испытываем оргазм. Туда же, куда мы уходим, ко... — Замолчи, Джинни, — оборвал Рон. Джинни резко замолчала. Рону показалось, что она обиделась. Он закрыл глаза и постарался уснуть. Но сон вообще не шёл, одни только мрачные мысли. Не смотря на то, сколько он уверял себя в том, что в инцесте нет ничего неправильного, какая-то глубокая, подсознательная часть внутри него вопила о том, что они с Джинни совершили вопиющее преступление. Что они нарушили границы чего-то святого. Всё это было неправильно, абсолютно и несомненно неправильно. И книги, которые рассказали Рону о том, что инцест довольно распространённое явление, не такое уж опасное для потомства и в отдельных культурах, вроде Древнего Египта, даже желательное, все эти книги сейчас казались ему полнейшей глупостью. В темноте, наполненной завываниями ноябрьского ветра за стенами Визжащей хижины, под выцветшим зелёным пледом, одного только тела лежащей рядом с ним сестры, глядящей в потолок, сдерживающей звуки собственного дыхания, было достаточно, чтобы его сердце разрывалось на кусочки, чего он никогда не испытывал. Дребезжащее стёклами окно, а за ним залитое звездным светом небо, лай собаки в Хогсмиде… Долгое время Джинни и Рон лежали без сна, не смея пошевелиться. Они не разговаривали. Они не двигались. Словно боялись, что малейшее движение повлечет за собой совершенно новую ситуацию. Рон почувствовал, что тоже хочет умереть. Карие глаза сестры, рука на груди, тело, неподвижное и слегка влажное, были для Рона олицетворением смерти. Если она подвинется хоть немного, это само по себе будет равносильно смерти. Он ненавидел себя за то, что так постыдно поддался похоти и склонил Джинни пересечь поставленную ею границу. «Теперь я умру, — мысленно повторял он про себя снова и снова. — Скоро я встану, поднимусь на скалу и брошусь с неё в Чёрное озеро». В тот момент, когда Рон задумался о смерти, ему показалось, что нет ничего невозможного. Он упивался этим открытием, наполняясь весельем. Он сделал вид, что зевает, и сказал: — Ух, как я хочу спать! Он повернулся спиной к Джинни, свернулся калачиком и сделал вид, что спит. Через некоторое время он услышал, как Джинни тихонько и вежливо кашлянула, и понял, что она не спит. Рон собрался с духом и спросил: — Не можешь заснуть? — Да нет, могу, — ответила Джинни голосом тихим, словно звук льющейся воды. После этого оба стали усердно делать вид, что засыпают, в надежде обмануть другого. Они допритворялись до того, что на самом деле заснули. Рону приснилось, что домовик Добби передал Верховному Вершителю Человеческих Судеб его мольбу о смерти. Это был такой счастливый сон, что Рон заплакал.