Часть 9.Разрыв

Тонкая полоса заката уже скрылась за серым горизонтом. Вечернее море, словно оплакивая ,катило свои лазурные волны, сметая всё на пути. По узкой тропинке между скал мчался Аманэ Юги, прижимая к груди своё творение, над которым трудился несколько недель. Доски под ногами противно скрипели, будто подгоняли юношу: «Ну же, ты опаздываешь!» Впереди уже мерцал тусклый огонёк маяка, и среди ветра и солёного тумана сидела она. На мостике, отвернувшись хрупкой спиной от всего мира, сидела Нэнэ. — Привет, Ясиро. Я, наверное, опоздал… — пролепетал Юги, согнувшись в три погибели, пытаясь отдышаться. — У тебя ещё хватило наглости вернуться? — ответила русалочка мёртвым, безжизненным голосом. — Эй, что случилось? — в тоне учёного звучала прежняя неуверенность. Осторожно, словно боясь разрушить хрупкий внутренний мир девушки, он положил руку на её плечо. Его пальцы, которые раньше нежно перебирали медовые пряди Нэнэ и согревали её миниатюрные ладони в минуты тревоги, теперь жгли не только кожу, но и душу. Не в силах вынести эти когда-то родные, а теперь чужие прикосновения, русалка резко сбросила его руку. — Ясиро, ты чего? Что произошло? — голос Юги дрожал, а его янтарные глаза метались, будто искали ответ в пустоте. — Твои люди уничтожили всё, что мне было дорого! И всё из-за тебя! — крикнула Нэнэ, повернувшись к нему лицом. — Я впервые поверила, что между людьми и русалками может быть не только вражда. Но я просто дура, что доверилась тебе! От неё больше не исходил тёплый свет — лишь гнев и жажда мести. Её рубиновые глаза больше не смотрели на него с любовью. — Выслушай меня, пожалуйста, Нэнэ… Умоляю… — прошептал учёный, шагнув ближе к заплаканной девушке. Он снова попытался прикоснуться к ней, но та, словно получая новые раны, резко оттолкнула его. — Ты такой же, как они! Мы не твои подопытные крысы, чтобы делать с нами, что вздумается! Уходи! — прокричала Ясиро и нырнула в холодную пучину. Холод пробирал до костей, но Аманэ не двигался. Он сидел на мокром песке, уставившись в рваную кромку волн. Соль разъедала губы, в ушах стоял шум прибоя, а чуть дальше по берегу лежал брошенный портрет Ясиро. Он не мог заставить себя подойти и поднять его. Пальцы дрожали — не от холода, а от того, что внутри всё сжалось в тугой, мучительный ком. Воспоминания врезались в сознание: её слова, её взгляд… Будто между ними в тот миг выросла стена. Он понял слишком поздно, что натворил. И теперь море казалось ему справедливым судьёй — безмолвным, равнодушным, неумолимым.