Часть 2. Просто используй палочку, Грейнджер!

- .. и поэтому наша задача на ближайшую неделю – найти следы изготовления. Я обещал ублюдкам максимальное наказание, по всем статьям. – Малфой потер подбородок с уже отрастающей щетиной, толкая плечом дверь отеля – если это можно было назвать отелем. Мысленно он уже дважды выругался за те десять минут, что успел провести в мелкой магловской деревне. По-хорошему, дел тут было на день-два, обыскать три квадратных метра этой дыры не стало бы для аврора сложной задачей, тем более для двух. Драко покосился на Грейнджер. Она тоже не выглядела воодушевленной. Вообще-то он считал, что это что-то вроде его персональной проверки на терпение – и маленького вынужденного отпуска, навязанного начальством (потому что настоящий отпуск он не считал необходимостью, да и не было ничего такого, что он не мог бы сделать на выходных), чтобы он подостыл и подышал чистым деревенским воздухом, а-то еще подохнет от переработок и сигарет, и тогда славный род Малфоев прервется ошеломляюще бездарно. А тут, в этом шмеле*бске, ничего не происходит, никаких приключений на задницу, только спи и гуляй по тропинкам. Убожество. Ещё ему нужно было набраться терпения и выдержки перед судом – потому что ему сложно спокойно воспринимать, что виновность надо было доказать со всей полнотой. Он никогда по-настоящему не отличался терпением в отношении глупых условностей, только стал сдержаннее со временем, но едва ли изменил эту черту характера. Он просто повзрослел – в год после войны даже больше, чем во время, – потому что надо было как-то жить, оставив позади понятные и четкие правила выживания. От него тогда требовалось просто не сдохнуть, теперь надо придерживаться правил, чем-то себя занимать, нормально питаться, разговаривать с людьми – и как-то улыбаться. Мерлин, улыбаться! И он справлялся, правда. По большей части. Драко даже нравилось работать в Министерстве, если отбросить все предубеждения и закрыть глаза на то, у него особо не было выбора, – всегда быть при деле, кидаться в злодеев темными заклинаниями (потому что светлые остались где-то на уровне четвертого курса), сжимать палочку до онемения в пальцах и загадывать – переживешь/не переживешь этот захват! Малфою очень нравилось, это как-то придавало смысл его выживанию и тешило эго – как его потом хлопали по плечам со-отрядники, как возбужденно вздыхали ведьмы из секретариата, как поздравляли все – вообще все – с удачно завершенной особой операцией – всегда сложной и продуманной – и как загорались светлячками даже карие глаза Грейнджер, когда она смотрела на него и – что угодно, главное, смотрела. Но не так, как сейчас, с недоумением, а лучше с… - Малфой! Тебя оглушило, что ли? – она тихо шипит и дергает его за рукав. – Разберись! У женщины за стойкой такое простое и доброе лицо, что даже не хочется ругаться. Драко слушает терпеливое повторение сказанного Гермионе. Действительно, один номер, одна кровать. А почему? - О Салазар, - он на секунду закрывает лицо ладонью, но берет себя в руки и изображает вежливую улыбку. – Ага, да, всё правильно. (острый локоть впивается ему в живот. Какое правильно, Малфой?!) Мы так давно бронировали, что я совсем забыл об этом. Спасибо! – ключи от номера даже нагрелись в руке хозяйки, но аврора пробирает мурашками. Он подхватывает обе сумки и старается не смотреть на Гермиону. – За мной, Орешек! - Какого черта, Малфой?! – яростно шепчет она, пока он отпирает дверь, заглядывая в лицо карими угольками. И даже в номере, когда волна возмущения отступает достаточно, чтобы дышать, ее голос звучит приглушенно – потому что она хороший аврор и улавливает его желание не палиться: - Это что за подстава? – она неопределенно машет рукой в сторону огромной кровати, избегая даже взгляда. - Это, Грейнджер, отдел тактики и особых операций. Номер бронировали еще при разработке плана облавы, пока все не пошло по …д хвост. Коту, наверное. - Он потер затылок. - Мы тут должны были быть с «супругой» (заинтересованный взгляд из-под завесы кудрей), с Крейн (ах, это она сейчас румянится на берегу океана вместо Гермионы), ну знаешь, молодожены, всякие тропинки, густые заросли, уединенные полянки… - Малфой прикрыл глаза, пряча смешки, - в общем-то план отличный был, можно все прочесать, не вызывая лишних вопросов. Он покачался с пятки на носок. Понимал ее молчание. Со своим напарником после двух-трех заданий перестаешь обращать внимания на неловкость или приличия, и не против делить кровать или даже душ - ты этому человеку доверяешь свою спину и жизнь вообще – что может быть интимнее? Но Гермиона и Драко не были напарниками, только коллегами, хотя и имели общий бэкграунд, поэтому прятали неловкость в сжатых пальцах или зачесывании волос назад -  они ведь профессионалы и взрослые люди, одна кровать – не помеха и не проблема, они договорятся и о расписании душа, и о том, кто организует еду в каждый из дней… - Ладно, - не называй меня Орешек, - мы же не школьники, потерпим друг друга. – Гермиона поморщилась, доставая из сумки вещи.       Малфой почувствовал, как кровь приливает к ушам. Она сознательно отсылается к Хогвартсу или?.. Это смехотворно, потому что именно Грейнджер тогда сказала что-то про старые обиды, прощение и прочее, - прямо перед тем, как ткнуть его носом в его ничтожность – «как с Симусом»! - Да уж, я тебя потерплю, - он почти зашипел, медленно шагая в ее сторону. – Я же терплю твои гениальные идеи на собраниях, твои умные мысли – у тебя голова-то не болит от их величия, Орешек?       Гермиона замерла и медленно, скорее инстинктивно потянулась к палочке, чтобы в следующий момент направить на него вместе с острым взглядом сузившихся, как у разъяренной кошки, глаз. - Отвали, Малфой! Какой я тебе Орешек?! Чего ты доебался? – знает ли он, что это ее чертова инициатива или тыкает наугад? - Ого, какие слова знаешь! Что же ты их Кингсли не сказала, когда он тебя кинул с твоим же планом?       Гермиона поежилась от вкрадчивого тона, но продолжила отслеживать палочкой траекторию движения его груди. На подкорке билось «глупо, глупо, глупо», потому что ну где Малфой с его обширным, почти легендарным боевым опытом, а где Гермиона, не атаковавшая ни разу за все послевоенные годы? И что в него бросать? Она помнила только Сектумсемпру – молнией мелькнула мысль, что же чувствовал Гарри, направляя на него палочку, – и Конфундус, который Малфой отбивал уже невербально, коротким пасом руки, - это она узнала из возбужденного перешептывания секретарей, это – и еще что руки у блондина очень красивые, такие сильные запястья…ооп, он достал их из карманов, надвигаясь на нее, сейчас что-то будет! - Остановись! – Гермиона попятилась. – Остановись, или я аппарирую! - Я тебя найду и зарежу, Орешек. – Он замер, примирительно разводя руками – и даже без палочки -(правда красивые запястья), но жест не успокаивающий, а предвещающий проблемы. – Испачкай мне тут магический фон – и тебе не жить. Или жить, но застрянешь вместе со мной еще на неделю, и тогда, я обещаю, Орешек… Он говорил тихо и почти ласково, но во взгляде плескалось то самое обещание – мучительное и наверняка кровавое, изощренное, как все, что выдумывал Драко. У Гермионы свело где-то под ребрами – и вспыхнуло гриффиндорской отчаянной храбростью. - В каком же ты отчаянии, Малфой, раз прибегаешь к угрозам! Отойди, или я напишу на тебя рапорт! И еще раз назовешь меня Орешком… Язык Малфоя прошелся по покрасневшим губам, как будто стараясь слизать непослушно прорезающуюся улыбку. - Буду назвать, как хочу. Или лучше грязнокровкой? Это устарело, если ты не в курсе. Серые глаза вцепились в ее лицо, жадно выискивая реакцию. В них плескалось что-то темное и плохое, такое же странно завораживающее, как потускневшая, но невыводимая метка на руке. Даже похоже чем-то на штормовой океан. Гермиона вздохнула. Океан… Какой глупостью она занимается вместо того, чтобы уже натянуть купальник… Она опустила палочку и покачала головой: - Ты просто не любишь терять контроль, вот и бесишься. - Тебе-то откуда знать, что и как я люблю? -  последний всплеск раздражения молнией сверкает на его лице и шторм удаляется.       Одна кровать точно не будет единственной проблемой.       Драко локтем прижимает ее руку к своему боку, пока они проходят мимо добродушной хозяйки гостиницы. Гермиона чувствует бугорки межреберных мышц костяшками пальцев и ежится – Джинни бы сказала «сладко сжимается». Что с ним происходило в те несколько лет между судом и назначением в Аврорат? Как он мог снова встретить ее на ступеньках Министерства едва узнаваемым и узнаваемым абсолютно – Драко Малфоем, как всегда высоким, ехидным и надменным, но еще пасмурным, раздавшимся в плечах, теперь как будто над всеми нависающим, как туча? Гермиона даже сначала дернулась развернуться на каблуках и скрыться подальше от его теперь серьезных глаз и по-прежнему острого подбородка, от диссонанса, перерастающего в подвох, - но потом он улыбнулся почти тепло и что-то сказал, и Гермиона подумала, что ему, должно быть, чертовски одиноко. Драко загадочно косится на нее сверху и теснее прижимает локоть, наверняка чувствуя, как она в ответ пытается схватить его пальцами сквозь ткань рубашки. Неловкость, конечно, никуда не делась, но они делают вид, что не чужие друг другу, и даже идут под ручку, когда за ними наблюдают, - не хочется: а) ломать легенду на всякий случай, б) смущать маглов и создавать лишние движения – потому что одна кровать – совершенно не проблема для коллег. - Сейчас мы прогуляемся до самого вероятного места расположения, осмотрим одну полянку, на обратном пути надо будет сделать вид, что тебя немного помяли. – Почти мурлычет Малфой, наклоняясь к медным кудрям и прослеживая за мурашками, сбегающими по шее за воротник. – Очень кстати ты надела платье. И носочки миленькие. Хвалю. Но зачем тебе носки на острове? Гермионе захотелось прижать ладони к загоревшимся щекам, но в одной была сумка, а другая еще лежала на плотном предплечье (очень хотелось подвигать пальцами, чтобы понять, ощущаются ли линии метки через ткань – она достаточно тонкая – это его личная или аврорская?) - А вдруг дождь? – сорвалось прежде, чем она прикусила язык. - А вдруг ты ведьма, Грейнджер? – глаза заискрились на нее смехом. – Вдруг мы можешь наколдовать барьер. Или высушить вещи. Как ты вообще закончила Хогвартс? Как ты выжила, Орешек? Хотелось сказать уж не твоими стараниями, но это было бы болезненно. - Я часто замерзаю по ночам. – буркнула Гермиона, ожидая, хотя без особой надежды, следующим вопросом перебить поток его остроумия. – Почему Орешек? Это лучше, чем грязнокровка, но не очень очевидно. - Серьезно? Тебя никому согреть? Даже на курорте? Салазар, все настолько плохо? – он прошелся глазами сверху-вниз, как будто оценивая, но тут же вернулся к тропинке. - Орешек, Малфой, почему? У тебя избирательный слух или ты что-то недопонимаешь? – Гермиона вспыхнула раздражением. - Ну… - его ресницы дрогнули. Она ухватилась за это глазами и секунду жадно изучала все оттенки эмоций в его чертах, как бы снимая отпечаток, чтобы потом мысленно сравнивать с другими, разбирая все особенности его мимики. – Может, на белку похожа. Или за непроходимую твердолобость. Или за крепкую задницу, тут уж как тебе нравится. Ау! – Тонкие пальцы все же ущипнули его за бок. – Что ты за зануда, Грейнджер? Орешек и орешек. Лесной вообще-то, но фундук звучит грубо, как по мне. – Драко замялся. – Обычно его собирают в сентябре, но мне нравилось срывать орешки в начале августа. можно поймать момент, когда скорлупа еще достаточно мягкая, чтоб раскусить зубами, а ядро нежное и молочное и на вкус, как чья-то юность… Его губы чуть дрогнули в улыбке, и это прогнало с лица всю остроту и насмешливость, как ненужные слои защиты. - Вот поэтому ты и слизериновец. – Гермионе почему-то захотелось выдернуть руку и уйти, или прижаться к нему всем телом, чтобы физически быть так же близко, как эмоционально, потому что эта его беззащитность была незнакомой и почти нестерпимой. Ей нужно было срочно что-то сказать или сделать, чтобы не было так страшно. – Наверняка в детстве мечтал души высасывать… - Конечно, я же Пожиратель смерти, тупица. – Малфой фыркает и снова становится насмешливым. - Фундук еще лещиной называют… - рассеяно говорит ведьма, приостанавливаясь и вглядываясь в траву. - Хочешь, чтобы я называл тебя лещиной, Грейнджер, серьезно? – смех почти пробивается, но блондин только стискивает губы в усмешке, инстинктивно тоже настораживаясь. Гермиона пытается вытащить ладонь из-под локтя, чтобы подойти ближе, но Малфой цокает и выходит вперед, сжимая палочку. О, да тут магия.             На поляне много следов, даже слишком – хотя тропинка к ней скрыта отводящими глаза чарами. Глаза аврора азартно блестят, он убирает с глаз белоснежные пряди – и похож на взявшую след ищейку из мультфильмов, по мнению Гермионы. Ей немного даже некомфортно, что он больше не держится рядом с ней, а рыскает по полянке, высоко поднимая свои длинные ноги, наклоняется, лезет в кусты. Она, конечно, героиня войны, лучшая на курсе и отлично знает, как держать палочку, но она так давно не была в поле, что чувствует себя неуверенно. Какое-то чувство надвигающейся неприятности щекочет за воротником, как несрезанный ярлычок. Все хорошо, убеждает себя девушка, слева неглубокий овражек, справа опытный Малфой, позади и впереди просматриваемая тропинка. Вот в овражек можно заглянуть, хотя край такой влажный и глинистый, что ей приходится напрягать бедра, чтобы остановить расползающиеся ступни. Главное не упасть, Малфой же засмеет… Он грязно ругается на другой стороне поляны, и воздух заполняет суматошное хлопанье крыльев и клекот. Наверное, наткнулся на гнезда или что-то такое, и Гермиона поворачивается узнать – очень опрометчиво переоценив свою ловкость. Колени врезаются в глину, когда носки туфель скользят по склону, а потом ей помогают проваливаться дальше – мягко тянущие за голени липкие листья. Она шипит от неприятного прикосновения и бросает пару бомбард в шевелящуюся зеленую массу, но растению так все равно на ее магию, мясистые длинные листья, блестящие и оттого похожие на языки, заменяют друг друга, наслаиваются, цепляются выше. Лижут под коленями. Гермиона кричит: - Малфой! Но он так занят возней с птицами, что только отмахивается: - Просто используй палочку, Грейнджер! Она у тебя есть зачем-то!       И она бы рада, но только что выронила ее в грязь от резкого рывка вниз и забыла все слова в мире, потому что листья скользят по голой коже ног с мягким нажимом, плотоядно облизывая ее везде, куда дотягиваются, налипая густой тяжелой массой. Ведьма зовет Драко особенно отчаянно, когда листья забираются под платье, оглаживают внутреннюю поверхность бедра, мягко и влажно давят на промежность – и Гермиона на секунду ловит дереализацию, ее мозг искрит воспоминанием рыжей головы Рона между ног в спальне Норы и слизней, выползающих у него изо рта на втором курсе, когда он облажался со свой сломанной палочкой – когда Малфой назвал ее грязнокровкой.              А теперь Малфой тянет ее за предплечья и бросается целым фейерверком чар (и половина невербальных, не вовремя восхищается девушка), обхватывает под бедрами и практически усаживает на сгиб локтя, как держат ребенка (Гермиона задыхается от возмущения): - О, черт, ты вся мокрая, - шепчет Драко, на секунду распахивая глаза, и сбивает дыхание, размахивает палочкой, отгоняет дрожащую зеленую плотность подальше от края оврага. Гермиона судорожно впитывает взглядом все мелкие черточки – влажную челку на лбу, сведенные брови (такие темные в контрасте с прядями волос), румянец, расползающийся на шею – и закрывает глаза от удушливого жара стыда-раздражения-возмущения, но не успевает ответить, потому что Малфой сжимает ее обеими руками и аппарирует.