Часть 4. Гермионе нравится

      Большую часть дня Малфой отсутствует, изучая местные полянки и просто гуляя, чтобы скоротать время, лишь бы не оставаться с ней наедине надолго, подозревала Гермиона.        Не то чтобы им не о чем было поговорить, просто это почему-то провоцировало откровенность, а говорить о своих переживаниях – или хуже, видеть его открытость – было непривычно на грани растерянности. Это же Драко Малфой, он был задирой в Хогвартсе, затем мрачным Пожирателем Смерти, а потом растянутым на несколько лет скорее ощущением присутствия, чем существующим в ее жизни человеком. Гермиона часто вспоминала его после суда: поначалу одно высокомерное выражение – с Малфоем нельзя, как со всеми, - потом предвоенные годы и его мрачное бледное лицо, как плотно задернутый полог, и тускло, болезненно блестящие глаза в библиотеке, где он сидел так же долго, как она сама, читая, изучая, выписывая, водя тонкими пальцами по строкам. Тогда у нее появилось развлечение – запоминать мельчайшие детали его лица, собирать коллекцию эмоций Драко Малфоя, сравнивать изгиб губ сегодня со вчерашним, гадать, чем в этот раз он заинтересован настолько, что брови приподнимаются, а губы немного вытягиваются вперед. Гермиона думала, что так он может выглядеть в самом начале поцелуя. Иногда наблюдать открыто было опасно, потому что изучение давалось ему трудно, – и тогда он раздраженно ерошил волосы (тем же жестом, каким сейчас зачесывает со лба назад), опирался на локти и нависал над книгой на какое-то время, но быстро отвлекался и переводил взгляд на что-то другое. Она дважды неосторожно встретилась с его глазами, а в третий раз они уже блестели насмешливо и остро, и она не успела отвернуться, когда он поднял руку, сложил пальцы в форме V и совершенно развратно скользнул между ними языком. Гермиона попыталась вдохнуть и выдохнуть одновременно, а еще не краснеть так отчаянно и сохранять хотя бы намек на невозмутимость. Больше в тот день она на Малфоя не смотрела, и в другие дни, замечая, что он отвлекается, поглубже зарывалась в книги. И, конечно, ругала себя за безумно колотящееся сердце и за тлеющее в груди удовольствие от возможности (которой она все равно не пользовалась) поймать еще раз его насмешливый взгляд.       Иногда Гермиона смотрела на снующие записки под потолком главного зала Министерства и видела фантомного Малфоя, стремительно догоняющего снитч. Иногда она думала, лежа в своей постели, чем занимались Пожиратели Смерти, пока она спала на земле в палатке и боролась с шепотом дурацкого крестража. Наверняка они пили хороший алкоголь, спали на мягких кроватях и много трахались – слизеринцы всегда много трахались, - и может ей стоило начать спать с кем-то из них в Хогвартсе, потому что осторожность Рона радовала ее только во время первого секса, а остальные гриффиндорцы были или слишком друзьями, или сочно краснели от ее намеков и запахивали мантию поплотнее, так что Гермиона вмиг теряла к ним интерес. Отношения с Роном продержались ровно до тех пор, пока в крови не закончился запал сражений. Больше не надо было защищать друг друга – и согревать тоже – и в какой-то момент Гермиона поняла, что оттягивает рыжую голову от своей промежности потому, что он ей тоже уже слишком друг. Тогда она тоже вспомнила Малфоя – его язык между пальцев – и горячая волна внизу живота предательски указала, насколько Рон не то, что она хочет.              Лицо и шея так сильно горят, что ей приходится залезть под прохладный душ, чтобы унять жар под кожей – и между бедер тоже, - пока Малфой не вернулся. Он точно скажет что-то ехидное или пошлое, или как-то пошутит, и Гермиона снова не найдет, что ответить, потому что в основном все мощности ее хваленого гриффиндорского мозга будет направлены на прерывание цепочки раздражение-стыд-возбуждение. - Зачем-то. – шепнула она сквозь струи воды, передразнивая Драко из своего воображения, представляя, как он бы ответил, если бы мог сейчас наблюдать за ее мыслями. Такая вот рекурсия.             Девушка знала, что он хорош в легилименции (секретари говорили, что даже слишком хорош в некоторые моменты), но не напрягалась по этому поводу – ей было нечего прятать, кроме секретов Министерства, а в них Драко был, возможно, даже более сведущ. Разве что он увидит себя в ее воспоминаниях или, может, ее недавние горячие вспышки возбуждения по поводу его рук и губ и размышлений, зачем Малфою такие сильные бедра, - на здоровье, он наверняка часто такое видит в женских головах, - а до более глубоких переживаний он не докопается незаметно, так что она почувствует и подкинет на потеху какой-нибудь очередной преувеличенный слух о нем из секретариата. Как ни крути, он оставался тщеславным и наверняка отвлекся бы на очередной повод подкрепить чувство собственной важности. Глубоко внутри Гермионе было любопытно, что он бы сделал, поймав ее шальную мысль про оседлание бедер или про развратное вылизывание его шеи, правда ли он так хорош, как говорят, но самое главное – ей так сильно хотелось простого (качественного) секса с ним, что она даже закрыла бы глаза на его сложный характер – только метафорически, конечно, она бы жадно впитывала все тонкие подрагивания его лица, все вспышки и потемнения в глазах, это было бы таким обширным вкладом в коллекцию – видеть, как Драко Малфой кончает! Гермиона не сдержалась и застонала от распирающего грудь восторга. В дверь ванной тут же постучали. - Гермиона, ты как? Тебе нужна помощь? - Годрик, Малфой, я в душе! Я справлюсь! – она дернулась от удивления, но тут же сдавлено засмеялась в кулак. Было немного неловко, что он слышал, но смешно, что предположил, будто ей в душе может что-то угрожать. - О… - Он немного помедлил, переваривая. Затем голос стал ниже и ближе, словно он вплотную прижался к двери: - Мне уйти или продолжать говорить, пока ты не закончишь? Многим нравится мой голос… - Драко, господи, я просто моюсь! Свали уже! – на секунду в груди разлилось знакомое постыдное удовольствие от возможности (которой она снова не воспользуется) слушать его и трогать себя. Можно было бы даже впустить его в душ, но… Это «НО» всегда загоралось большой неоновой вывеской, запретительным знаком в ее голове – как потом, сидя на совместных обсуждениях, не думать о вкусе его рта или члена, или о горячем языке, или о пальцах, наверняка способных на что-то недоступное гриффиндорским парням – и вообще другим, не-Малфоям. В случае с Драко Гермиона очень быстро поняла, что это не простое физическое влечение, а персональное. Не влюбленность, наверное, а жажда обладания, или потребность в его внимании, или просто незакрытый гештальт, избравший его своим амбасадором. И Гермионе не хотелось переспать один раз – а потом постоянно ходить, думая об этом, сравнивая всех с ним, и точно надо было бы перестать так часто на него смотреть, чтобы он не счел эти взгляды признаком немого обожания и просьбы о снисхождении. Мол, Драко, пожалуйста, трахни меня еще раз. Такого нельзя допустить. Гермиона Грейнджер в очередной раз ставила свои сомнительной ценности ментальные сокровища (коллекцию эмоций Д.М.) выше настоящего опыта в реальной жизни. Браво, Гермиона!       Малфой поймал обрывок мысли, напитанный таким странным сочетанием эмоций, что чуть не подавился кофе. Это Грейнджер? Тогда почему еще раз? На самом деле наплевать, от Драко, пожалуйста неумолимо твердело в штанах. Она это серьезно? Драко прикусил губу кончиком клыка. В груди разворачивалось то давящее чувство и щекотало ребра, как змея, беспокойно свивающая кольца внутри него. Он обязательно сходит к служебному колдомедику, у него даже ладошки вспотели, как перед первым в сезоне квидичным матчем.       Драко рассеяно провел руками по волосам, убирая челку со лба. Так она хочет?.. или это просто скользнувшая мысль? Так много эмоций было сплетено в обрывке – жалость, презрение, желание, сопротивление желанию, нетерпение, восторг, предвкушение, сожаление… Он же не хочет все испортить. Например, что? - насмешливо подбросил внутренний голос. - Приветствия в коридоре и перебрасывание аргументами на собраниях? Просто трахать можно было секретарей или других, непосредственно с ним не соприкасающихся в Министерстве, - никакой неловкости потом, даже вклад в поддержание репутации. С Гермионой не хотелось просто. Невозможно было видеть снова в ее глазах ты такой же, как все. Слишком много у него было к ней – претензий, критики, восхищения, вопросов. Их большое общее прошлое нельзя было увенчать неловкостью одноразовых любовников, которое продолжают работать вместе. Малфой не сможет не думать, просто так ли она уходит с Кормаком в одно время или его ладонь на талии – начало прелюдии. Как возможно было бы просто отпустить ее? Иногда Драко казалось, что пожирательский опыт сделал некоторые его черты такими острыми, что больше нельзя было их игнорировать. Например, у него, как у Сивого, была несдержимая жажда обладания, острая жадность к объектам своего интереса, - и в Хогвартсе он мог просто отводить глаза и отталкивать колкостями, а теперь даже не собирался сопротивляться этому, - и спусковым крючком было только ее согласие, даже немое, даже спрятанное в намек или мысль, главное, явное. О Салазар, пусть Гермиона будет сдержанной и равнодушной – или попадет в его руки и останется главным сокровищем, самым желанным снитчем, самым охраняемым крестражем. Малфой сдавленно выдохнул и сжал пальцы, чтобы не застонать от тяжелых перекатов в груди.             Ладони широкими движениями втирают мазь в одно и то же место. Гермиона следит из-под ресниц за его замершим профилем и покачивает коленом, напоминая переходить к другому участку. Сначала было смешно наблюдать, как Малфой сопротивляется интересу к картинке в телевизоре, но затем она попала на канал с «Пинки и Брейном» - и аврор потерялся. Ему правда понравилось, он даже расслабился и иногда тихо смеялся, поглаживая ее голени пальцами, и у Гермионы что-то расплывалось в животе от того, каким уютным и знакомым он был. Это было каким-то новым ощущением, картинкой, вспыхнувшей под веками – Драко в домашней широкой футболке и пижамных штанах, она, умостившая голову у него на плече, прижатая к груди, окруженная и отгороженная от мира его руками, нежная и мягкая, разглядывающая снизу в полудреме, как мелькают в серых глазах отсветы телевизора. Семейная идилия.            Драко поерзал, поймав со стороны девушки мощную волну расслабленного тепла, которая, приласкав, остро сжала грудину, так что ему пришлось выдохнуть, чтобы отстраниться от ее эмоций. О чем она думает? По экрану поползли титры. Драко немного поморщился, потому что после Пинки и Брейна началось что-то про большую ящерицу, которая ломает мосты. Ему не нравилось, но он почти закончил растирать переднюю часть бедер, так что самое интересное ждало его впереди. Взгляд сквозь ресницы стал для него неожиданностью. Ее глаза блестели чем-то неуловимым и казались почти янтарными – даже как большой котел с жидким янтарем, медленно плывущим под поверхностью и грозящим его, Драко, утянуть и заточить в себе навсегда. На секунду он застыл, а затем все же легонько ущипнул ее за бедро. - Переворачивайся, Грейнджер. – Она неторопливо приподнялась на локтях, сонно блеснув глазами, и перекатилась на живот. Драко прикрыл глаза на долю мгновения, запоминая ее расслабленное лицо. Будет даже мило, если она заснет.              Он скользнул языком по губам и придвинулся ближе, рассматривая ее сжатые бедра, тонкую светлую кожу, как бы помечая картинку «до», чтобы сравнить с «после», когда от его пальцев и мази все раскраснеется и заблестит. Он начал с легкого касания под коленями, постепенно поднимаясь симметрично по обеим ногам, сильнее вдавливая пальцы, оставляя жирно блестящие полосы мази, - и Драко подумал, что это выглядит развратно, будто она испачкана другой – биологической – жидкостью. Пришлось даже мотнуть головой, чтобы отогнать непрошенные мысли. Широко расставил пальцы и смял ягодицы, наблюдая, как упруго вдавливаются его ладони. Грейнджер заворочалась сверху и уткнулась лицом в сложенные руки. Как будто приглашение быть смелее, подумал Драко. Горячая волна прошлась от рук до паха и свернулась там тяжелым комом. Он нежно скользнул кончиками пальцев по кромке коротких черных шортов с белой каймой, и усмехнулся – белая полоса выглядела заградительной лентой, который магловские авроры ограничивают место преступления. Он вернулся к коленям, настойчиво втирая мазь. Сегодня синяки побледнели и расплывались сине-зелеными облачностями, а завтра, должно быть, от них останутся едва заметные желтые следы. Мазь и правда была хороша, пахла приятно и нейтрально, ничем конкретным, может, разве что, скорее древесно, чем травами. И усиливала чувствительность – даже на его здоровой коже, так что с каждым разогревающим движением ладони становились чуть более чуткими. Было сложно остановиться на кромке трусов, проходясь по внутренней поверхности бедра, где можно сдвинуть пальцы всего на один дюйм и прижаться к восхитительно горячей мягкости. А если совсем поддаться искушению, то можно скользнуть под белье и проверить, насколько глубоко можно забраться в девушку, прежде чем она что-то почувствует. Останавливало только то, что Малфой, даже при своей серой морали, придерживался принципа «никакого проникновения без согласия».       Он мягко очерчивает ладонями ягодицы, наблюдая, как нежная кожа покрывается мимолетными мурашками. О, так значит тактильное восприятие уже есть, только до мозга еще не доходит. Интригующе. Аврор старательно растирает мазь по всей поверхности бедер, неторопливо и тщательно, оттягивая момент, на который сам с собой уже договорился, - небольшую награду для себя и, так сказать, удовлетворение исследовательского интереса. Любуется красными полосами от своих пальцев, нежным, жарким румянцем кожи на ягодицах, что он так старательно сминал. Предвкушение внутри натягивается струной, толкается в кончики пальцев, вопит на границе сознания. Драко внимательно смотрит на затылок Гермионы пару секунд и, убедившись в его неподвижности, цепляет пальцем белую кайму шорт.       Ну привет, нижнее белье Гермионы Грейнджер, я так и думал, что ты будешь простым и очаровательным.       Он упирается ладонью в мягкую упругость ее задницы, большим пальцем отводит в сторону черную ткань, и, не мешкая, прикасается к тонким хлопковым трусикам двумя пальцами другой руки. Эрекция больно упирается в шов ширинки. Реальность немного теряет остроту и становится тягучей, как сироп. Он жадно впивается взглядом в податливую мягкость, чувствует, как она горяча там, как немного подрагивает и ерзает бедрами, когда он скользит ниже и, похоже, находит клитор. Гермиона шумно выдыхает, но не поворачивает голову, только машинально сводит бедра. Драко завороженно пялится, как на хлопке под его пальцами проступает влажное пятно. Гермиона вдыхает так, будто на выдохе готова застонать. - Ты как, Грейнджер? – его голос опасно хрипит, выдавая возбуждение, но он надеется, что девушка спишет это на усталость. Ей стоит только повернуть голову, бросить один взгляд через плечо, чтобы поймать его на горячем – во всех смыслах. Но она не двигается и не отвечает, только ерзает и сводит колени, и от этого ее доверия у Малфоя, кажется, кружится голова. - Как ты себя чувствуешь? – он снова спрашивает, проигнорировав вспышку опасения, и Гермиона хмурится в сложенные руки, отвлекаясь от сладкого, тягучего марева полусна, от тянущего жара внизу живота, достающего до щек и груди. Как повернуться к нему лицом, когда она наверняка красная, как мак? - Жарко. – Приглушенно отвечает она, надеясь, что он отстанет. На секунду он дергается, потому что слышит «Драко» - и это рвет большую часть его самообладания. Он отпускает шорты и отодвигает ладони от разгоряченной кожи. - Что? – язык проходится по губам и замирает, стиснутый зубами до легкой боли. Гермиона недовольно сопит и медленно поворачивает голову, одним глазом оглядывая Малфоя сквозь ресницы. Он коротко благодарит себя, что так вовремя убрал руки. Девушка медленно моргает, откладывая в архив памяти влажные пряди, пересекающие бровь, как будто немного пьяные глаза – два темных провала на контрасте с бледным лицом, легкий малиновый румянец на скулах, подсвечивающий кожу изнутри (Годрик, почему он так хорош сейчас?). - Говорю, жарко. – Язык медленно и неохотно скользит во рту. Драко немного приподнимает брови, а затем отводит глаза. - Кхм…Ладно. Вот и всё, Грейнджер. – Он поднимает ладони так, будто сдается, и отворачивается спиной еще до того, как встает. Гермиона сгибает одну ногу в колене и поудобнее устраивается на подушке, лениво наблюдая, как Драко берет из комода пижамные штаны и футболку и скрывается в душе. Телевизор еще включен, на экране Индиана Джонс лихо улыбается и машет хлыстом. Ей такое не очень нравится, так что она убавляет звук до минимума и замирает с пультом в руке, потому что слышит через стену приглушенный сдавленный стон.              Мурашки проходят по затылку и стекаются в низ живота. Слышно только шум воды и едва различимые переговоры персонажей на экране. Больше никаких стонов. Гермиона не замечает, как снова погружается в сон, пока прикосновение теплых пальцев не высвобождает пульт из ее руки. Драко накрывает ее тонким покрывалом и, кажется, убирает непослушную прядь с лица. Она уже не может преодолеть тяжесть ресниц, так что просто легонько трется щекой о ладонь, и улыбается. От него пахнет мылом, чем-то древесно-еловым и немного им самим, Драко Малфоем.       Гермионе нравится.