Глава шестая. Первый танец смерти

Лавка скрипела под ветром, словно сама готовилась развалиться. Свечи покачивались, отбрасывая длинные рваные тени. Клодия стояла в центре комнаты, цепенея от холода и неуверенности. Она была как кукла без нитей: каждая её попытка пошевелиться выглядела болезненно неловкой. Гробовщик, неторопливо расхаживая вокруг неё, щёлкал пальцами в такт несуществующей мелодии. — Шажок… и ещё один… — мурлыкал он, словно обучая маленького ребёнка. — Ну-ну, не бойся. У тебя и так нет ничего ценного, что ты могла бы разбить. Он захихикал своим скрипучим смешком, но глаза его были напряжённо внимательными. Клодия попыталась сделать шаг. Ноги слушались её плохо: правая ступня предательски заскользила, и она чуть не рухнула вперёд. Гробовщик молниеносно подхватил её, ухватив за тонкие запястья. — Тсс… — прошептал он, — Осторожно, красавица. Ломать тебя я ещё не планирую. Он провёл её руками в воздухе, словно дирижируя невидимым оркестром. Клодия, медленно, с отчаянным усилием, сделала второй шаг. Потом третий. Словно шевелилась ожившая мраморная статуя. Гробовщик повернул её к себе и легко притянул за талию. — Танцуй со мной, кукла, — прошептал он, губами почти касаясь её уха. — Танцуй для смерти. Танцуй для меня. Они закружились в странном, медленном танце под завывания ветра. Её шаги были тяжёлыми, как удары сердца, пробуждающегося после вечности. Гробовщик подшучивал, бросал саркастические замечания, но в его движениях чувствовалась почти трепетная забота. И вдруг — её тело обмякло. Как перерезанная марионетка, Клодия рухнула на пол, тяжело ударившись о деревянные доски. — О-о-о… — выдохнул Гробовщик, мгновенно опускаясь рядом. Он перевернул её, приподняв голову. Кожа Клодии побледнела пуще прежнего, а губы посерели. Она не дышала. На секунду в его глазах промелькнула подлинная паника — быстрая, резкая, непривычная. — Нет-нет-нет, крошка, не сдавайся так легко, — проворчал он сквозь зубы, уже вытаскивая из-под прилавка старую, запылённую шкатулку. Он понял. Тело требовало… крови. Настоящей. Человеческой. Как тогда… с ним. Он достал скальпель, нитки, иглы, стеклянные колбы, заполненные густой алой жидкостью — скрытые запасы, припасённые для других, куда более тёмных целей. Гробовщик быстро разорвал на Клодии платье в районе груди, обнажая старый шов, оставшийся после первого воскрешения. Нитки казались слишком тугими, слишком плотными, словно сердце не могло биться под их давлением. — Потерпи, милая, — пробормотал он, слегка шепелявя на зубах. — Тебя не спрашивали, хочешь ты жить… и сейчас я тоже не спрошу. Он одним движением скальпеля вскрыл шов. Бледная кожа разошлась, обнажая нечто, что даже смерть не смогла бы описать: сердце — тонкое, хрупкое, почти невидимое, словно осколок души. Он наполнил шприц густой кровью и начал медленно вливать её в ткань сердца, в каждую его ниточку, в каждый узел. Клодия дернулась. Пальцы сжались. Гробовщик продолжал работать, его лицо было сосредоточено и мрачно, словно он совершал святотатственное таинство. Когда кровь начала впитываться, сердце зашевелилось — еле заметно, как лепесток в ветре. Он зашил шов тонкими, почти невидимыми стежками, склонившись так близко, что его дыхание горячими волнами касалось её холодной кожи. Потом он обхватил её лицо своими длинными пальцами. — Ты слышишь меня, Клодия? — спросил он шёпотом. — Если слышишь… открой глаза. Тишина. Мгновение. И — вдох. Резкий, судорожный, пронзающий. Глаза Клодии распахнулись, и в их темных глубинах впервые вспыхнула настоящая, дрожащая жизнь. Гробовщик ухмыльнулся, вытирая лоб запятнанной в крови тряпкой. — Добро пожаловать снова, моя прекрасная кукла. — прошептал он. — Тебе ещё есть, чему научиться… и столько душ, что можно затоптать на пути.