Глава шестнадцатая. Игры живых и голод мёртвых

Переулки Лондона остались позади. Кривой фонарь, запах гнили, чья-то старая шляпа в луже — всё это растворилось в густом, липком тумане. Гробовщик шёл быстро, а Клодия, хоть и не сопротивлялась, едва поспевала за ним. Двери его лавки скрипнули, впуская их внутрь. Он швырнул засов, отгородившись от города, и снял с Клодии ткань с лица. Она стояла в полутьме, опустив голову, с багровым пятном крови, растёкшимся по подбородку. Шелестящие платья, слипшиеся волосы… Всё в её облике было зыбкой смесью мертвечины и недо-жизни. — Этак далеко не уйдёшь, куколка, — протянул Гробовщик, снова хихикнув. — Ты выглядишь как роскошная могильная роза… только пахнешь хуже. Клодия подняла глаза. В их глубине вспыхнула тусклая искра — то ли раскаяния, то ли голода. Гробовщик щёлкнул пальцами. Где-то в дальнем углу лавки загорелся фонарь, отбрасывая причудливые тени на стены, заставляя всё пространство казаться зыбким, как чья-то забытая сказка. — Садись, — приказал он, указав на тяжёлое кресло с вытертой обивкой. Клодия подчинилась без единого звука, движения её были плавными, почти кошачьими, но всё равно в них ощущалась мертвая заторможенность. Гробовщик достал небольшой серебристый ларец. Внутри лежали склянки с густой красной жидкостью. — Учиться будешь, как приличная ученица, или снова будешь щёлкать зубами на первых встречных? — усмехнулся он, поднося к её губам крошечный бокал. Клодия наклонилась и сделала глоток. Пахло медью, землёй и чем-то болезненно сладким. Она вздрогнула, стиснув пальцы на подлокотниках кресла. — Медленно, голубка, медленно… Вкус должен таять на языке, как хорошее вино, — прошептал Гробовщик, с интересом наблюдая за её реакцией. Клодия закрыла глаза, на секунду погрузившись в себя. Когда она открыла их снова, в её взгляде было чуть больше ясности. — Ты… — её голос прозвучал низко и хрипло, словно старые скрипичные струны, забытые в сыром чулане, —…убьёшь меня? Гробовщик широко ухмыльнулся, прижимая палец к губам. — Ахахаха! Кто знает, кто знает… Пока что я склонен тебя всё-таки приберечь. Ты ведь — мой маленький шедевр, Клодия. — Он щёлкнул её по носу так легко, будто дразнил домашнего котёнка. — Мой шедевр должен уметь ходить, говорить… И не срывать с живых шкуру при первой же встрече. Клодия чуть заметно улыбнулась, но её улыбка больше напоминала мимолётное движение марионеточных нитей, чем настоящую эмоцию. — Попробуем ещё раз, — сказал Гробовщик, поднимаясь. — Только в этот раз — без трупов, ладно? Он ловко снял с вешалки старое пальто, набросил его на Клодию и, прихватив трость, направился к двери. — Будем учиться играть в живых, моя милая воскресшая сирота. И его хохот, странный и весёлый, заполнил пространство, будто разрывая паутину полумрака. Клодия молча шла за ним, словно затерянная между миром мёртвых и миром живых. И где-то, в глубинах её потемневшей души, медленно, очень медленно начинала просыпаться новая, ещё неведомая ей жажда.