Глава двадцать шестая. Песнь старого гробокопа

В лавке пахло сырой древесиной, воском и старыми тайнами. Гробовщик, мурлыча себе под нос какую-то безбожную балладу, перекладывал с полки на полку старые гробы, когда услышал за спиной звук. Лёгкий, хрупкий, как шаг призрака. Он обернулся. Клодия стояла в тени, закутавшись в чёрную шаль, глаза её блестели с неожиданной остротой. — Старик… — тихо сказала она, голос её был скрипуч, словно ржавые колокольчики на заброшенном кладбище. Гробовщик застыл, словно его пришибли гробовой крышкой. А затем… расхохотался так громко, что даже мыши в подвале зажали уши лапами. — Ах ты моя покойничка разговорчивая! — он быстро подошёл к ней, неловко схватил за руки, заглядывая в глаза. — Ты заговорила! Снова заговорила! Прелесть какая! Клодия моргнула. Медленно. Словно ей приходилось вспоминать сам процесс моргания. — Трудно… говорить, — еле слышно призналась она. — Слова путаются… как мокрые лоскуты… — Ах-ха-ха! Так это даже прекрасно! — захлопал он в ладоши. — Мы с тобой снова станем как старые добрые времена, милочка. Я тебя словечку научу, а ты мне — как людей в ужас вгонять одним взглядом! Она едва заметно улыбнулась — уголком рта, как старинная фарфоровая кукла, что вдруг вспомнила, как это — быть живой. Гробовщик с явным удовольствием принялся расчёсывать её тёмные волосы, аккуратно собирая их в строгую, но элегантную причёску. — Красавица моя мрачная, — бормотал он. — Чтоб тебя, даже покойники в гробах оборачивались… Клодия вяло мотнула головой: — Глупый… старик… — Ага! Уже и подначивать меня умеешь, — обрадовался он. — Совсем как живая! Гробовщик аккуратно поправил последний локон на голове Клодии и довольно отступил на шаг, оценивая результат. В темноте её лицо напоминало маску из слоновой кости — безупречно прекрасную и пугающе неживую. Он хихикнул, пробормотав что-то себе под нос, но тут же замолк. Что-то было не так. Комнату пронзил лёгкий сквозняк — но окна были закрыты. Дверь не скрипнула. Звон колокольчиков на пороге молчал. И всё-таки он почувствовал это: посторонний взгляд, тяжёлый и цепкий, словно крючок, брошенный в сырую плоть. Гробовщик облизал губы, прищурился. — Ах, кто же это бродит вокруг старого гробокопа… — пропел он тихо, не оборачиваясь. Голос его был лёгким, почти насмешливым, но пальцы незаметно сжались в кулак. Клодия уловила перемену настроения. Она подняла голову и, чуть склонив её набок, словно птица, замерла, ловя невидимые токи в воздухе. — За нами… смотрят, — еле слышно прошептала она. Гробовщик захихикал и обернулся, покачивая головой. — Прелесть моя, у тебя чутьё как у старой крысы! — пробормотал он с одобрением. — Верно. Очень даже верно. Он легко подошёл к одной из старых полок, обросших паутиной. Вроде бы случайно, словно просто искал очередной гроб для какого-нибудь бедняка. Но за этой полкой, хитро припрятанной среди пыльных драпировок, был узкий глазок — крохотная щёлочка, через которую он мог видеть улицу. И там, в свете фонаря, стояла фигура. Человек в тёмном плаще. Осторожный. Вымеряющий каждый шаг. «Ах, малютка Фипс, ” — узнал его Гробовщик мгновенно, ухмыльнувшись до ушей. — «Что же ты ищешь, хорошенький?» Он тихонько захохотал, прикрыв рот ладонью. Клодия подошла ближе, скользя за его спиной. — Убить? — спросила она всё тем же отрешённым тоном, словно спрашивая, какую шляпу выбрать на воскресный бал. Гробовщик рассмеялся громче. — Нет, нет, прелесть моя! Игры только начинаются. Надо, чтоб он сам захотел войти в наш чудный дом… А там мы его встретим по всем правилам гостеприимства! С чаем, с печеньем… и с вскрытием, если захочет! Клодия склонила голову, принимая его слова почти как приказ. А Фипс за дверью всё медлил, не решаясь подойти ближе. Он чувствовал, что в этом доме стены имеют глаза, а половицы шепчут на незнакомых языках. Но человек, однажды увидевший тень смерти, уже не может остановиться. Фипс стоял под покосившимся фонарём, теребя в кармане холодную сталь револьвера. Разум говорил ему: «Уходи». Но долг шептал громче. Он бросил короткий взгляд через улицу — на скособоченный дом с облупленной вывеской. Старую, выцветшую, с кривыми буквами: «Ритуальные услуги. Гарантия качества». «Призрак Лондона, ” — вспомнил он о прозвище, которое обретало всё большую популярность среди городских слухов. Фигура в чёрном, скользящая по улицам. Ни звука шагов. Ни дыхания. Одни трупы за спиной. Фипс крепче сжал рукоятку оружия и, прячась в тени, метнулся к двери. Она была приоткрыта. Словно его уже ждали. Внутри лавка встречала гробовой тишиной. Запах воска, старой древесины и чего-то ещё… чуть сладковатого, приторного, как пересохшая кровь. Фипс вытащил револьвер. Он шагнул внутрь. Дверь за его спиной со скрипом закрылась сама собой. Шаг. Второй. Половицы под ногами стонали от старости. И вдруг прямо перед ним, из-за одной из полок, выскользнула тень. Тёмное платье. Длинные волосы. Бледное лицо с чёрной родинкой под левым глазом. Клодия. Она смотрела прямо на него. Но глаза… глаза были какие-то неестественные. Словно в них заплескалась сама Смерть. Фипс попятился. — Кто ты? — выдохнул он. Клодия склонила голову набок, будто изучая новую игрушку. — Кто… ты… — едва слышно повторила она его слова, тихим, скрипучим голосом. И улыбнулась. Так улыбаются кошки, смотря на раненую птичку. Из темноты за её спиной возник Гробовщик. Высокий. Изогнутый, как старый гвоздь. Улыбающийся своей безумной, пустой улыбкой. — Добрый вечер, господин Фипс, — пропел он сладко. — Что привело вас в наш скромный дом скорби? Фипс вскинул револьвер. — Прочь! Оба! Он отступил к двери, но нога зацепилась за верёвку, натянутую невидимо низко. Пол. Удар. Выстрел в потолок. Клодия двинулась вперёд, всё ещё медленно, но теперь в её движениях чувствовалась другая энергия — голодная, настойчивая. Гробовщик, весело хихикая, сделал театральный жест. — Ах, прелесть моя, не пугай гостя сразу! Мы ещё не успели подать чай! Фипс пытался подняться. Но рядом с ним уже стояла Клодия, склонившись, и её бледные пальцы легли ему на грудь. Мир вокруг Фипса зашатался, стал ватным. Он успел только увидеть, как её глаза вспыхнули багровым светом… И как Гробовщик, наигранно удивлённый, прижал пальцы к губам, словно любовался спектаклем. На улице мимо лавки прошёл очередной патруль. Старый дом выглядел безжизненным, как всегда. Только лёгкий шорох, похожий на тихий смех, плыл из-под приоткрытых ставен.