Глава двадцать седьмая. Касание бездны

Ночь обнимала Лондон, в её объятиях терялись запахи гнили, дыма и чужих грехов. Там, где патрули зевали от скуки, родились новые слухи — о лунных тенях и безголосых криках. Фипс выбрался из лавки. Не спроси как. Он почти не помнил. Последнее, что врезалось в память — холодные пальцы на груди, острые коготки вместо ногтей, и как чьи-то длинные волосы касались его лица, пахнущие старой тканью и сыростью подвалов. Шатаясь, он выполз на улицу. Револьвер — потерян. Шляпа — утрачена. Душа… под сомнением. Он брёл по переулкам, как выброшенный на берег утопленник, с пустым взглядом и скрюченными пальцами, что раз за разом сжимались в воздухе, будто что-то ловили. Фипс не замечал, как прохожие шарахались в сторону. Как старухи осеняли себя крестом. Как дети выбрасывали вслед грязные камешки. Он шептал что-то себе под нос. Раз за разом. — Красные глаза… — Чёрная родинка… — Улыбка смерти… С каждым словом его лицо становилось всё бледнее. В какой-то момент он попытался прислониться к стене, но промахнулся и осел на мостовую. На рассвете его нашли. Промокшего до нитки. С глазами, в которых поселилась пустота. Когда к нему приблизился старший инспектор Скотланд-Ярда, Фипс только хрипло рассмеялся. И выдал одну единственную фразу: — Она вернулась… Призрак в чёрном… Где-то далеко, в тени старых крыш, Гробовщик тихонько хихикал, подкидывая в руках крохотную пуговицу — единственную улику, оставленную специально. Рядом стояла Клодия. Молчаливая, недвижимая, с закрытыми глазами. Она слушала, как сердце города забилось быстрее, как страх пустил свои корни в самых высоких кабинетах. И чуть слышно улыбалась. — Хорошая работа, прелесть моя, — шепнул Гробовщик, заправляя выбившуюся прядь её тёмных волос за ухо. — Теперь за нами будут охотиться всерьёз…