Глава тридцать третья. Театр мертвецов

Лавка погрузилась в вязкую тишину, когда я склонился над ней, перебирая тонкими пальцами её чёрные, как воронье крыло, волосы. Её дыхание было хрупким, её кожа — бледной до призрачности. Моё безумие, мой запоздалый рассудок шептал мне, что я был ближе к ней, чем когда-либо… Но в эту почти священную минуту дверь с оглушительным грохотом сорвалась с петель. — Гробовщик! — пронёсся знакомый визг. Грелль Сатклифф ввалился в лавку, сверкая кроваво-красным хвостом волос и безумием в глазах. За ним, как стальной нож за шутовским пером, шёл Уильям Спирс — мрачный, аккуратный, с острой, как бритва, решимостью в каждом шаге. — Ты перешёл все допустимые границы, — холодно произнёс Уильям, вскидывая над ухом смертоносные садовые ножницы. Клодия попыталась отступить к стене, словно зверёк, застигнутый светом фонаря. Её пустой, затуманенный взгляд метнулся ко мне — и я почувствовал, как внутри всё рвётся на части. Нет. Только не её. — Ах, какая милочка! — завыл Грелль, и прежде чем я успел двинуться, его коса сверкнула, оставляя в воздухе багровую дугу. Сухой хруст костей. Глухой удар. И её изящная кисть руки, будто отброшенная кукольная деталь, упала на пол, оставляя за собой тонкую дорожку крови. Клодия даже не вскрикнула. Только застыла, глядя на обрубок, как будто не до конца понимая, что происходит. Мир сузился для меня до одного безумного импульса. Защитить. Забрать. Сохранить. — Довольно, — сказал я, и мой голос был тише шёпота, но глуше удара колокола. — Вы не получите её. Не помню, как всё произошло. Была кровь, были удары, был смех Грелля и отточенная холодность Уильяма. Всё сплелось в бурю, в чёрную пляску смерти. Но когда буря утихла, я стоял над ней, снова один. Рядом на полу лежала её кисть — хрупкая, тонкая, словно осколок чего-то потерянного. Я поднял её с осторожностью вора, держащего в руках самое драгоценное сокровище, и принялся за свою работу. Иголка, тонкая как паутина, пронзала кожу. Нить, чёрная, как сама ночь, впивалась в плоть. Склонясь над ней, я шептал: — Я буду воскрешать тебя вновь и вновь… — мой голос был безумно ласковым, почти влюблённым. — Я буду пришивать твои конечности каждый раз, пока моя смерть нас не разлучит. Но я не умру, Клодия. Иронично, правда?.. Её полуоткрытые губы дрожали, как если бы она хотела ответить, но не могла. Её глаза смотрели на меня так, как мертвецы смотрят на живых — одновременно тоскуя и ненавидя. Я усмехнулся себе под нос. В этом мире мы были единственными, кто всё ещё продолжал играть против самой смерти. И я, разумеется, выигрывал. Пока что.