Глава тридцать четвёртая. Шёпот иглы

пах крови впитался в стены лавки, как старый, упрямый дым. Я сидел на корточках перед ней, словно послушник перед алтарём, пришивая тонкую кисть к её телу, стежок за стежком, почти молитвенно. Иголка звенела в моих пальцах, тонкая, будто нить самой жизни, и я пел себе под нос тихую, несуразную песенку, как будто бы в этой жуткой работе была детская невинность: — Стежок за стежком, Клодия, стежок за стежком… чтоб не развалилась ты у меня на кусочки… Её кожа была такой холодной, что казалось, стоит мне надавить сильнее — она треснет, словно фарфор. Но она держалась. Моя прекрасная, трагическая кукла. Я проводил пальцами по её зашитому запястью, по бледной шее, чувствуя под кожей мертвенную тишину. Она всё ещё была здесь. Пусть едва-едва, но была. Её веки дрогнули. — Ш-ш-ш… — прошептал я, обрывая песенку, — Не спеши. У нас впереди целая вечность, Клодия. Я не стал укладывать её на холодный камень. Вместо этого уложил её на широкий кожаный диван у камина, укрыл старым пледом, который пах пеплом и травами. Сидел рядом, держа её холодную ладонь в своей. Час. Другой. Время растекалось по полу липкой тенью. А потом — еле уловимое движение. Она слабо сжала мои пальцы. Я замер, боясь спугнуть момент. Её губы чуть шевельнулись. Никакого осмысленного слова — только хриплый шорох дыхания, рвущийся из её груди. Но это было началом. Её возвращением. — Ну же, — сказал я почти весело, кривя губы в улыбке. — Скажи что-нибудь, моя милая пташка. Скажи, чтобы я знал, что не зря сшивал тебя по кусочкам. Ещё минута. Другая. И наконец еле слышный голосок, будто первый скрип старых дверей: — …лди… — Что, дорогая? — я наклонился ближе, чувствуя, как сладкий ужас сжимает мне грудь. — Холодно… — прошептала она. Моё сердце — то уродливое, изломанное сердце — замерло. И в ту же секунду вспыхнуло тёплым безумием. Я усмехнулся, поглаживая её волосы: — Конечно, холодно. Ты ведь вернулась ко мне из самого морга, Клодия. Я прижал её к себе, чувствуя, как её маленькое тело дрожит от ледяного жара. И я поклялся себе тогда: согреть её. Вернуть ей жизнь, частичку за частичкой. Даже если для этого придётся распороть весь мир до основания. Ведь она была моей. Моей зашитой, лоскутной, проклятой красавицей. И я собирался удержать её рядом. Что бы это ни стоило