Глава тридцать пятая. Шаги по тонкому льду

Прошло несколько дней. И каждый из них я провёл почти не отходя от её постели, наблюдая за тем, как тонкими нитями жизнь вновь вплетается в её тело. Клодия медленно приходила в себя, будто поднималась со дна чёрной, ледяной реки. Глаза её иногда открывались — в них было столько бездны, что даже я, привыкший к видам куда пострашнее, задерживал дыхание. И вот однажды, когда за окном стонал старый лондонский ветер, а в камине лениво потрескивал огонь, она попыталась подняться. — Тише, пташка… — шептал я, осторожно поддерживая её под локти. — Не торопись. Она упрямо мотнула головой. Шатаясь, словно новорождённая лань, Клодия поставила босые ноги на пол. Холод пробежался по её коже мурашками, но она стояла. Стояла. Я замер, почти боясь дышать. Как прекрасна она была в этот момент — с бледными щеками, с трепещущими ресницами и теми самыми тёмными волосами, которые я недавно причесал и аккуратно заплёл в лёгкую косу. На щеке под её левым глазом, словно запятая чьей-то забывчивой поэзии, темнела маленькая родинка. Она подчёркивала её взгляд — умный, глубокий, уже совсем не пустой. И вдруг Клодия сделала шаг. Один. И второй. Я сделал к ней шаг навстречу, но она, упрямо сжав губы, отказалась от моей помощи. И через несколько мгновений, шатаясь, словно марионетка на слишком длинных нитях, осела на пол. Я подхватил её на руки, так легко, будто бы держал не человека, а облако. Она прижалась ко мне, тонкая, беззащитная. И тихо-тихо рассмеялась — коротко, каркающе, словно скрип старой двери. — Вот, — прошептал я, не в силах сдержать улыбку. — Уже смеёшься. Значит, жива. Она подняла на меня глаза — тёмные, полные едва заметного огонька. И тихо произнесла: — Я хочу… жить. Моё сердце, это омертвевшее давно, вздрогнуло. Жить. Она сказала “жить”. Я погладил её волосы, пряча дрожь в пальцах. — Ты будешь жить, Клодия, — сказал я. — Я научу тебя всему заново. Ходить. Смеяться. Любить. Даже если для этого мне придётся перешивать тебя снова и снова, забивая гвозди в твою мертвую плоть. Даже если сам стану твоим гробом. Я опустил её на диван и прикрыл пледом. В этот момент за окном снова завыл ветер, словно предупреждая: Жизнь, что я даровал ей, будет далеко не безоблачной. Но я уже не отступлю. Никогда.