Глава тридцать шестая. Танец для мёртвой невесты

Время в лавке словно потекло по иным законам. Каждый новый день с Клодией был похож на странный, затянутый маревом сон — и я не хотел из него просыпаться. Я наблюдал за тем, как она учится ходить увереннее, держать спину прямо, говорить всё чище. Её движения ещё были тяжёлыми, словно она и вправду восстала из земли, но с каждым взглядом, с каждым шагом она возвращалась к самой себе. И однажды, когда серое лондонское утро плавно переливалось в ленивый вечер, я не выдержал. Подхватил её руку — тонкую, ещё прохладную — и сказал: — Будем танцевать. Клодия взглянула на меня в упор. Её губы едва заметно дрогнули. — Я… не умею, — прошептала она. Я усмехнулся, убирая длинную прядь волос за её ухо: — Ты умеешь всё, чему я тебя научу. В маленькой, пропахшей старым деревом и тлением лавке зазвучала старая, потрескивающая пластинка. Нежные аккорды плавно разлились по комнате, словно омут, в который невозможно было не окунуться. Я обнял её за талию, почувствовал под ладонью тонкую ткань платья, почти не скрывавшую прохладу её тела. Взял её за руку. И начал вести. Сначала шаги давались ей с трудом — словно она танцевала не на полу, а по поверхности зыбкого болота. Но Клодия смотрела мне в глаза. И двигалась. Медленно, осторожно, но двигалась. Вся она — воплощение мёртвой красоты, восставшей вопреки всему. Мы кружились в танце между гробами и скелетами, под внимательные взгляды безмолвных свидетелей. Мои пальцы, скользя по её спине, чувствовали, как с каждой секундой она оживает всё больше. Как в её застывшей груди вновь стучит нечто похожее на сердце. Её лицо оставалось почти непроницаемым. Только в уголках губ заиграла лёгкая тень улыбки. — Почему ты… учишь меня этому? — вдруг спросила она, чуть запинаясь, как ребёнок, осваивающий первую речь. Я склонился к её уху, так близко, что мои волосы почти касались её щеки. И шепнул: — Потому что ты — моя невеста смерти, Клодия. Музыка кончилась. Мы остановились. Она стояла совсем близко, глядя на меня снизу вверх своими глубокими, будто затянутыми дымкой глазами. И в этот момент я понял — я обречён. Обречён на это безумие, эту любовь, эту бездну, что смотрела на меня её глазами. Даже если за ней придут все ангелы ада. Даже если я буду вечно перешивать её рассечённое тело. Даже если весь Лондон ополчится против нас. Я не отпущу её. Никогда.