Бухгалтерский балет под горящим солнцем

Понимаете, есть такая вещь — психологическое несоответствие. Это когда ты вроде бы жив, но организм тебе не верит. Или наоборот — тело жужжит, требует действий, а мозг только хмыкает: «Господи, не позорься». Я проснулась сегодня с мыслью: «Мне нужен кофе». Потом вспомнила, что мне семь. И даже если бы я выпросила кофе — эти кринж-барби всё равно подсунули бы мне глиттерный латте с маршмеллоу и проклятьем на послушание. Утро Камабакки начинается с гимнов. Нет, не национальных. А внутренних. Один из местных культурных титанов — он, клянусь, представился как «Бриллиантус Ромашкин» — включил музыку в стиле «техно-гопак» и начал водить всех в хоровод. Там были каблуки, шпагаты, песни о самопринятии и какие-то странные крики, будто кто-то переживает экзорцизм, но с блёстками. А я стояла в стороне, как брошенная котлета среди веганов. Тело требовало детской радости. Прыг, скок, хихоньки. Мозг же мысленно листал налоговый кодекс и мечтал об одиночестве. Меня заставили нацепить лосины. Не просто лосины. А с пайетками. Я была похожа на диско-шпроту. «Ты сияешь, детка!» — сказали они. А я думала, как бы незаметно сигануть в океан и стать легендой среди каракатиц. Тренировка была не просто адом. Это был театр боли. Меня пытались научить крутиться на каблуках, выполнять шпагат в воздухе и, цитирую, «отражать своей феминностью удары судьбы». С каждым выпадом я чувствовала, как умирает моя последняя надежда. Тело вяло слушалось, мышцы ныли. Но хуже всего были не каблуки и не розовый мяч, которым я получала в голову. Хуже были мысли. Вы никогда не были тридцатилетним взрослым, застрявшим в теле ребёнка, окружённым стероидными русалками? Ну вот и молчите. У меня началась тревога. Не из-за Камабакки. А из-за того, что я поймала себя на мысли о мастурбации. Да, я это сказала. Да, я в теле симилетней пиздючки. Для меня в принципе, все дети и люди до восемнадцати лет — пиздюки, но это уже лирика… Мне тридцать лет и я уже семь месяцев на этом острове, в этом море, в этом мире. Напомню, я сволочь беспринципная и аморальная — ручки чистенькие. Вы знали на что шли, читая это. Сказала бы вслух, озвучила — меня бы, может, уже экзорцистами окропляли. Но вот момент. Внутри — всё трещит от взрослой фрустрации. А тело — кукла. Тело не хочет. Тело не может. А мозг не отвык. И это… пугало. Ты живёшь как бы в двух реальностях. Одна — это мораль. Другая — это обрывки импульсов, которые ещё вчера казались нормальными. А сегодня — уже чуть ли не преступление. Даже подумать об этом мерзко. Но мысли — не спрашивают. Они приходят, как коммуналка. И уходят так же медленно. Поэтому я тренировалась. Каждый выпад — как удар по этим мыслям. Каждый крик «Марло, покажи свою грацию!» — как вызов моим демонам. И если я и была принцессой, то явно из темного королевства, где трон сделан из неоплаченных счетов, а подданные — тревожные расстройства. Иногда я ловила взгляды. «Какая послушная девочка», — говорили они. А я думала: «Я просто держусь, чтобы не сойти с ума и не начать рыдать под балконной арией местного Вертинского на стероидах». Наша натура — она ведь простая. Мы терпим до поры когда нам на шею не начинают садиться. А дальше — все! Хоть зубами глотку перегрызть — раз плюнуть. И Все вокруг такие радостные, будто у них нет ни одной невыплаченной ипотеки. Иногда они рассказывали мне про любовь. Про то, как важно найти себя, открыть свою женскую энергию. А я смотрела на них и думала: «Вы хоть раз стояли в очереди в ЖЕК зимой?». — Марло, ты должна почувствовать свою женственность! Она внутри тебя! — кричала одна из наставниц, бросая в меня розовые стразы. Я вежливо кивала. Мысленно считала, сколько шагов до ближайшей скалы. И всё это — сдержанное, напряжённое отчаяние — как будто ты в тюрьме, но снаружи всё такое мимимишное, что даже вопить стыдно. Я начинала верить, что это навсегда. Что всё, никакой дороги назад. Что меня не спасут, не вытащат. Что я теперь Марло. Не Марта. Не бухгалтер. Не женщина с усталостью в спине и черствым сердцем. А просто символ новой эпохи. Символ того, что даже депрессия может быть в блестках. И всё чаще я ловлю себя на том, что даже если появится выход — я, возможно, не пойду. Потому что эта безумная реальность хотя бы честна в своей шизофрении. В отличие от нашей. Где все делают вид, что счастливы, пока не сдохнут. И что-то во мне откликалось на этот балаган. Не симпатией — нет. А пониманием. Эти люди тоже бегут. Только не в пиво и сериалы. А в каблуки и фейри-драк. И я бегу. Просто у каждого свой костюм. Солнце Камабакки не светит — оно выжигает. Как лампа в допросной, направленная прямо в лицо, но вместо следака у тебя перед глазами — Иванков. Только молодой, с ещё большим пафосом, а главное — без лишних вопросов. Он тут шо-то вроде... фронтмена местной психушки. Хотя, учитывая масштабы макияжа и громкость диалога, скорее — оперной примадонны с гранатомётом в сумочке. Я стою посреди пыльной арены, в кроссовках, которые мне на два размера больше. Видетели, истинные окама предпочитают либо каблук либо ебучие пуанты. Третьего не дано. Платье на мне теперь черное — единственный компромисс, который мне удалось вырвать у местных. Оно всё равно в стразах, но хотя бы не розовое. Позади — гирлянды с сердечками. Спереди — Иванков. Рядом — ещё два тела, одно из которых зовут Бон Клей. Молодой, как ясный день, без тюрьмы за плечами и с улыбкой шире Днепра. — Ну, малышка Марло! — выкрикивает Иванков с театральным надрывом. — Сегодня мы начинаем твою подготовку к великой жизни! Ты станешь сильной! Ты станешь грациозной! Ты станешь... нашим символом! Оооох, ваааааа! — Слушайте, — я подняла руку, как на паре в универе. — А можно просто тренироваться и молчать? Без лозунгов и драм. У меня, может, кризис самоидентификации. — Какой ещё кризис? Ты же цветок революции, дитя судьбы! — обнял меня Бон Клей, чуть не переломав плечо. — Мы тебя любим! — Не взаимно, — буркнула я. — Простите, я из Киева. Мы любим, когда нас не трогают. Начались тренировки. Иванков заставлял делать шпагаты, стойки на руках, акробатику. Я падала, ломалась, снова вставала. Тело не слушается. Оно маленькое, слабое, гибкое — совсем не то, к чему ты привык. У тебя в голове список коммунальных платежей, а у тела — коленки, сбитые о ковры. Пока я стояла в «стойке дерева на гвоздях», мысли ползли, как тараканы на кухне общаги: «Хорошо. Если я и правда в мире Ван Писа... а это похоже на него — розовый остров, перекачанные клоуны, Иванков... То это лет за 20 до начала сюжета? Великолепно. Значит, я успею вырастить себе нервы, пока все пойдёт по жопе.» — Детка, ты снова потеряла фокус! — воскликнул Бон Клей, танцуя рядом. — Что ты чувствуешь? — Голод, моральную пустоту и боль в пояснице, — честно ответила я. — А ещё я не уверена, существует ли Бог, раз Он меня сюда запульнул. Он захлопал. — Она такая глубокая! Вы слышали? Настоящая поэтесса страдания! — Ещё одно слово — и я вскарабкаюсь тебе на плечи и выбью лобком челюсть, — прошипела я, вытягиваясь в мостик. Время шло. Дни стали сливаться в один розовый мазок. По утрам — растяжка. Днём — бег по пыльным тропам. Вечером — разговоры о чувствах, которые у меня были, как у кальмара — о планах на будущее. Меня учили танцевать, драться, быть «открытой к себе». А я... Я пыталась не думать. Особенно — не думать о том, чего нельзя. Проблема в теле ребёнка — ты не чувствуешь себя им. Голова взрослая. Воспоминания — тоже. А вот биология... «Если я подумаю ещё раз об оргазме — меня посадят. Причём сразу. В космос. Без права переписки.» Поэтому я тренировалась. До крови на ладонях, до чёрных кругов под глазами. До того, чтобы вырубаться без мыслей. Потому что альтернатива — это бесконечная гонка внутри черепа. «Ты хочешь? Но ты не можешь. Это не ты. Это тело чужое. Оно не твоё. Ты бухгалтер. Ты мертва. Ты ребёнок. Ты взрослая. Ты — никто.» О своей коллекции вибраторов и фалоимитаторов, думалось с горькими слезами… Однажды вечером Иванков подошёл ко мне. Он был без грима, без театра. Просто человек. И сказал: — Марло, Я кивнула. — Что, по-твоему, значит быть сильной? Я посмотрела ему в глаза. Эти глаза не были добрыми. Они были — настоящими. — Значит, не потерять себя. Даже если мочи уже не осталось, главное — оставаться собой. Он не ответил. Только положил руку мне на плечо. Тепло. По Настоящему. Не «ня-ня», а по-человечески. И это было хуже любого пафоса. Следующий день я провела в одиночестве. Я тренировалась в тени, в кроссовках, уже не таких больших. Я дышала. Молчала. И знала: в этом мире нет смысла. Но есть вес тела. Есть ссадины на локтях. И есть имя, которое я ненавижу. Но если уж я здесь — значит, кто-то должен слушать мои мысли. Хоть бы я сама.