Выживает сильнейший, а сильнейший тут — в чулках

Три года. За это время можно окончить школу, родить, сойти с ума, вырастить картошку и снова сойти с ума — по кругу. А я за это время научилась… быть девочкой. И это, между прочим, не так просто, как кажется. Особенно когда ты — тридцатилетний офисный черт в теле семилетней, а вокруг — сплошной балаган на стероидах. Камабакка — это как если бы Нарния переспала с ночным клубом в Ялте, и их ребёнка крестили в аду. Ты просыпаешься утром — тебе «доброе утро» поёт мужик в стрингах и боа, у которого груди больше, чем у тебя, когда ты была женщиной. Ну, в смысле, не ментально, а телесно. Ты идёшь есть — и тарелку тебе приносит бодибилдер в фартучке с надписью «Милашка-пироженка». А тренировки? А ТРЕНИРОВКИ? — Улыбнись! — кричал Ивана, — Женская сила — в шарме! В харизме! В позе, блин, кошка-растрёпанная-хищница! — Я в позе «сдохну щас, только не бей», — булькала я, падая мордой в песок. — ПОВТОРИМ! Я повторяла. Сначала из страха. Потом — из принципа. А потом… стала втягиваться. Тут как с феназипамом. Сначала прикола не понимаешь — а потом как понимаешь. Сила, которая приходила, когда ты двигался с грацией, как будто танцуешь, а на самом деле готов воткнуть каблук кому-то в кадык. Меня учили всему: драться каблуком, говорить «ня» с мрачной угрозой в голосе, выживать на острове, где ты — одна единственная девочка, и никто не верит, что ты не транс. — Девочка? Ну да, конечно. А я, значит, цветок сакуры в период цветения, — хмыкал местный старик по имени Лоретта, снимая бицепс с плеча. — Да пошёл ты, Лорик, — отвечала я с лаской в голосе. — Вот это настоящая женщина, — восхищённо говорил он. Ивана сказал, что через пол года я уже освою базу. Кто-то из молодых и неопытных пиздюков, скривился на эти сроки. Я усмехнулась. — Полгода? Послушай, мальчик, ты когда-нибудь семнадцать лет стоял в очереди за однокомнатной квартирой в Канатопе? Ждать и верить — это у нас в крови. Они не понял, но посмеялись. Смех у Кроля-Королевы был как у грузчика на похмелье — глухой и тёплый. Мы тогда пили сидр из кактуса и обсуждали волю. Воля — тут она как манифест: сила духа, похоти, пафоса и внутреннего пи*деца. Сначала я думала, что это какая-то сказка для фанатиков в блёстках. Потом поняла: воля — это когда ты выживаешь не потому что можешь, а потому что НЕ МОЖЕШЬ не выжить. С каждым годом я чувствовала её лучше. Она была где-то между мыслями и злостью, между желанием убивать и… внезапной жалостью к этим розовым извращенцам, которые спасли мне жизнь и дали новую. А потом… потом я поняла, что у меня есть семья. Да, они надевают платья. Да, они кричат «вив ла глэм!» в два часа ночи под проливным дождём. Но если кто-то обидит «их девочку» — они сломают ему всё, что можно сломать, начиная с ног и заканчивая жизнью. Так прошли три года. Я научилась жить. Научилась улыбаться, не показывая зубы. Научилась не рыдать, когда снилось прошлое. Научилась смотреть в зеркало — и не плеваться. Но я всё ещё злилась. На всё, что потеряла. На всё, что осталось. И, что самое страшное — на всё, что приобрела. …а ещё я скучала. Скучала по культу уверенностей, который у нас назывался просто — "та ти шо, я ж сё зна’ю". Когда бабка, стоя в очереди за молоком, одновременно знала, как управлять страной, лечить астму и варить борщ, который «вот цим сраным шеф-поварам и не снився». Когда весь подъезд обсуждал, сколько стоит поставить зубы у Славика, и был ли у него роман с медсестрой из четвёртого. А потом ты открывал интернет — и там был свой культ. Молиться можно было на мемы, перепалки в комментах, треки, которые никто не знал, но все включали на вечеринках. TikTok-пляски под "Material Girl" в кухне на шестом этаже, под хруст жареных семок и мяуканье дворняги по имени Принцесса. И музыка... Боже, музыка. Ты рос в мире, где «Океан Ельзи» был не просто группой — он был исповедальней. Каждая их песня — как обнять себя за сердце и медленно раздавить. А «Без бою» — будто гимн тем, кто хотел остаться и тем, кто уже собрал чемодан, но всё ещё стоял на пороге. Ты не просто слушал — ты проживал. Сквозь окна маршруток, когда возвращался домой. Сквозь первые влюблённости, сквозь рвущие на части ссоры, сквозь дождь по щекам и кошку, которая мурчит в рюкзаке. А потом был Жадан. Как чувство. Как если бы слово «пыль» умело говорить. Как если бы ты мог за одну строчку вспомнить свой подъезд, первую сигарету, запах мяты и тоску по чему-то, чего никогда не было, но очень хотелось. Любить их — это как держаться за единственную веревку в этой вонючей, яркой и прекрасной жизни. И я скучала по этому. По дворовому вайбу, когда ты в трениках и в тапках, но у тебя внутри столько пафоса, будто ты швырнул микрофон на сцене. Иногда панически. Просто срывало крышу. Я просыпалась ночью и лихорадочно пыталась вспомнить текст «Вона» или фрагмент «Старого отеля» — и если не удавалось, мне казалось, я теряю себя. Поэтому я выцарапывала. На бумажках. На обрывках. На стенах. Карандашом, углем, куском мела, собственной кровью, если надо. Лишь бы не забыть. Я будто пыталась прошить себя заново. Занизить глубину отрыва. Заклеить внутри дырку тем, что ещё не совсем стёрлось. Ты можешь быть в платье. Ты можешь танцевать «Like a Virgin» с восьмидесятикилограммовым качком в розовых кедах. Но где-то под этим всем ты всё равно девочка с утренним радио в кухне. С собакой. С Жаданом. С морем, в которое ты ни разу не прыгала, но знала — оно твоё. И больше всего на этом острове мне не хватало не еды. Не привычек. Не кровати. Мне не хватало украинского радиошума. Такого, где реклама, новости, «мамо, я закохалась» и музыка — всё в одном. Такого, что звенит в крови, как глюкоза. Такого, от чего ты никогда не становишься прежним. …И ещё был юмор. Господи, юмор. Ничто не било так точно, как наши мемы. Этот странный, пронзительный, местами идиотский, но свой — как тапки возле двери. Когда ты часами залипаешь в TikTok, а потом наткнёшься на старую нарезку из «Квартала», и всё — ты дома. Кривой Рог, винегрет на столе, пластмассовый ёжик на ковре, и какой-то дядя с гитарой поёт про пенсию и любовь, как будто это одно и то же. Те самые. Где Бендер плачет, потому что АТО, где Дамблдор орёт «ТА ШО ТЫ НАРОБЫВ, ХЛОПЧЕ?!», а Поттер в вышиванке держит банку огурцов. Где шутка может начинаться с «а шо ты думаешь за Марічку?» И заканчиваться жестким гей-порно в ангаре под Черновцами. Интернет у нас был как батя на эмоциях — и в морду даст, и обнимет. Там соседствовали видео с котами и трёхчасовые обзоры трэш-романов, где главная героиня влюблялась в инопланетного тракториста по имени Зорген, который, к слову, был еще и оборотнем. Я глотала всё. Фанфики по Поттеру, где Гарри — сантехник из Боярки. «50 оттенков серого», переписанные на блокнот с сердечками и вставками о свекрови. Слэш, фемслэш, дарк-фикшн, где кто-то кого-то расчленяет, а потом влюбляется — и всё это на фоне сельского магазина. Это было смешно, нелепо, безвкусно — и невероятно живо. Потому что это писали те, кто не боялся коверкать. Те, кто превращал шлак в золото, просто потому что им было что сказать. И однажды я поняла: Я тоже так могу. Я начала записывать. Сначала — свои ощущения, смешанные с воспоминаниями. Потом — фанфики, переплетённые с болью и иронией. А потом — истории. Коверкая. Переворачивая. Насилуя оригиналы, как это делал мир со мной — но в этот раз по моей воле. Гарри Поттер попадал в Камабакку. Мистер Дарси вставал на каблуки. А Жадан… Жадан шептал в ухо богам и стриптизёрам. Писать — стало как дышать. Как зарываться в мягкое и родное посреди феерического безумия. Это было моим спасением. И моим оружием.