Глава 4. И не забудь моё печенье

«Нам умение видеть придётся по новой постичь, как младенцу хожденье и речь Нам придётся дойти и достичь, а этой ночи — пройти и истечь.» — Noize MC

Я не помню, как заснул. Последнее, что осталось в памяти — глухой стук дождя по крыше, шёпот Ласки и медленный, размеренный перестук чёток в пальцах Лилии… Или уже в тот момент, когда Лилия всё ещё перебирала бусины, а я пытался угадать — это и значит молиться, или просто нервный жест. Но когда я открыл глаза — комната казалась даже более мёртвой, чем ночью. Даже приход весны не исправлял ситуацию. Слишком тихо. Дождь закончился, но грязь, смешанная с тающим снегом, пропитала пол. Лилии не было видно. Я резко сел, моргая, привыкая к тусклому свету. В доме стало теснее. К утру здесь появились люди. Кто-то — знакомый: с собраний, у суда, в тени зданий. Кто-то — совсем неизвестный. Я машинально поискал глазами синюю прядь, и сердце кольнуло — но это был просто клочок окрашенного меха на чьей-то куртке. Он должен был вернуться. Ласка сидела рядом с братом. Её пальцы продолжали механически перебирать его волосы — почти бессознательно. Сама она уже не выглядела спокойной. Она не спала. Воздух был затхлым. Смешение пыли, пота, древесины. Кто-то шептался у окна — я не слышал ни слов, ни даже смысла. Осталось только додумывать диалоги самому. И они были пугающие. Никто не обращал на меня внимания. Я должен что-то сказать. — Может… пойти поискать? Голос сорвался. Сиплый. Хриплый. Ласка вздрогнула, но не ответила. — Рано, — глухо отозвался Семь. Он сидел у стены, уронив голову на руки. Волосы ещё влажные, одежда не досохла. В голосе — раздражённая глухота. — Если взяли — уже поздно. Если отпустили — сам придёт. Я стиснул зубы. Когда он вернулся? Я не слышал. Не знал. Не понял. И, кажется, только меня это волновало. Несколько человек кивнули — будто соглашаясь. У окна — вздох, спор, почти шёпотом. Ласка бросила взгляд на Семь. Хмуро. Я не понимал, как она разрешила ему остаться. Он должен был ночевать где-то снаружи. Один. Под дождём. Как трусливая мышь. Это подходило. Но он сидел так, будто всегда был здесь. Я резко выдохнул: — Что… ты… Он поднял голову. Лениво. — Проснулся, наблюдатель? — хриплый голос, ироничный. — А я-то думал, ты тут мечешься, места себе не находишь… А нет, сопел, как под мамочкиным одеяльцем. — Ты… — я моргнул. Попытался собраться. — Ты же ушёл. Он приподнял бровь. — И что? — он стряхнул воду с волос. — Передумал. Передумал?! Я открыл рот, но закрыл обратно. Монарх, да почему мы просто сидим? И как долго ещё будем ждать? Глухой стук. Все вздрогнули. Разом. Дверь скрипнула. Кто-то толкнул её — сильно. Но согнутый ржавый гвоздь, выполнявший роль щеколды, выдержал. Кто-то зашевелился. Но никто не пошёл открывать. Стук повторился. Тише. Выжидающий. Я не мог отвести глаз от двери. Не мог. Если бы это были Осы — дверь уже была бы снесена. Но стук был терпелив. Последний раз — и тишина. Он знал, что ему откроют. Или должны были открыть. Он не хотел ломать даже эту хлипкую защиту. Я хотел встать. Точно хотел. Но тело не слушалось. Семь опередил. Его взгляд скользнул по мне — колкий, холодный. Он медленно встал, потянулся, как будто всё происходящее ему надоело. Подошёл к двери. Щелчок — гвоздь соскользнул. Дверь открылась. И в проёме стоял Сокол. Грязный. Взъерошенный сильнее обычного. Почти сухой. Он улыбался. Склонил голову, разглядывая Семь. Прищурился, хмыкнул и ткнул пальцем ему в подбородок. — Ого, Семь, когда мы договаривались разойтись, у тебя этого не было, — усмехнулся он. Весело. Будто увидел старого друга. Семь перехватил его запястье. Молча. Медленно отвёл руку в сторону. — Ну надо же. Всё-таки выбрался, — пробормотал он. Усталый. Без чувств. Меня вскипела злость. Нет — не только злость. Обидно. До боли. Как он может так? Как он может стоять тут, такой довольный? Я не мог это вынести. Я сжал кулаки — тут же почувствовал, как саднит кожа. Автоматически спрятал руку в рукав. Сокол приметил это сразу. — Подожди, стой-стой... — его карие глаза вдруг расширились, загорелись. — Вы что, драться его научили?! За один день? Красавцы! Два дня, Сокол. Два. Он хохотнул — искренне, почти по-детски задорно, и хлопнул меня по плечу. Я вздрогнул. Улыбка Сокола была слишком яркой. Слишком живой. На секунду это сбило меня с толку. Он не выглядел истощённым, сломленным, побеждённым. Наоборот. Он будто светился — вдохновлённый, гордый. Чем?! Остальные выглядели так, будто их сутки молотили прессом: усталые, выжатые, измученные. Ласка — бледнее обычного. Соболь не отходил от неё ни на шаг. Даже Семь выглядел так, будто у него закончился заряд. Только Сокол был полон сил. Как будто он не в камере сидел, а наоборот — вырвался туда, куда хотел. Я не понимал. Но мне это жутко не нравилось. — Ну чего такие кислые? — наконец сказал он, разведя руки. — Мы же победили. Слышно, как кто-то выдохнул. Кто-то зашуршал одеждой. В комнате по-прежнему висел запах сырости и несвежей ткани. Воздух был липким от прошедшей ночи. Тяжёлым. Только Сокол дышал легко. Ласка, всё это время молчавшая, наконец подняла взгляд. Она смотрела на него иначе. Не так, как раньше. Легко было не заметить, как её пальцы чуть крепче сжали плечо брата. Едва-едва, как будто в последний раз пытаясь удержать — чувство, взгляд, надежду. — Ты рисковал, — сказала она тихо. Голос спокойный, но внутри него мелькнула странная нотка. Я даже не сразу понял, что именно — разочарование? усталость? Сокол моргнул, будто не сразу понял, к чему она клонит. А потом — усмехнулся. — Нет, Ласка. Я не ради тебя. Я ради справедливости. И вот тогда её взгляд остыл. Маленькое, почти незаметное движение — её плечи чуть ссутулились. Пальцы, сжимавшие Соболя, разжались. Сокол этого не заметил. А я — заметил. Но прежде чем я успел это обдумать, он заговорил, и его голос был таким громким, что снова резанул по ушам. — Ну что, народ, вы хоть понимаете, что мы сделали?! — он повернулся к Ласке, к Соболю, ко всем в этой комнате, словно не мог сдержать всю эту энергию. — Это же… это же победа! — он рассмеялся, и его смех был не истеричным, а настоящим, тёплым, искренним. Смех человека, который ничего не боится. — Мы вытащили Соболя. Мы показали, что можем перехитрить их. Эти твари привыкли, что могут делать всё, что захотят, что их страх сильнее нашего. А вот и нет! Он хлопнул ладонью по стене, отчего посыпалась старая пыль. Рукав его рубашки задрался, обнажив свежие синяки. Ласка громко втянула ртом воздух. — Да, — он повернулся к ней, — больно. Ну и что?! Они думали, что этим меня напугают? Эти их допросы? Эти дешёвые угрозы? — Он скривился, вспоминая что-то неприятное, но тут же передёрнул плечами и смял это воспоминание, как ненужную бумагу. — Они ждут, что мы будем молчать. Что мы будем белыми. А мы их провели, Ласка! Он вдруг замер. Его взгляд остановился на брате Ласки, и он чуть прищурился. — Соболь. Мальчик вздрогнул, но не отвёл взгляда. — Ты свободен. Это прозвучало… неожиданно серьёзно. Почти торжественно. И Соболь, всё ещё не доверяя этому чувству, осторожно кивнул. На мгновение в комнате повисла тишина. Но она не продлилась долго. Сокол снова вздохнул и вытер лицо ладонью, словно снимая невидимую усталость. — Так, — он хлопнул в ладоши. — Я тут понял одну очень важную вещь. Он повернулся ко мне. — Фенек. Я вздрогнул. — Ты же понимаешь, что я ещё не был дома? Я открыл рот, не зная, что ответить. — А если я не был дома, значит, я не видел свою семью. А если я не видел семью... меня ждёт матушка. На его лице мелькнуло почти детское беспокойство. — О-о-о, мне влетит. — Ты… правда сейчас об этом думаешь? — Конечно, — он кивнул с полной серьёзностью. — Потому что, когда ты не появляешься дома два дня, твоя мать превращается в совершенно новую форму ужаса. Он схватил меня за плечо. — Всё. Ты идёшь со мной. — Что? — Ну ты же не бросишь меня одного, верно? Я имею в виду — ты должен быть рядом. — Сокол, ты… ты понимаешь, что только что вернулся в наших глазах прямо из Безызвестности?! — И что? — Что «и что»?! — Вот и я о том же. Это было вчера. Я чуть не закашлялся от этого. — Подожди… ты… — Ну да. Было страшно. — Он замер. — Конечно, я боялся, — уже тише. — Но что теперь? Всё позади. А впереди… Он вздохнул и развернулся к двери, словно глядя куда-то за её пределы. — Впереди то, ради чего всё это было. Я не знал, что сказать. Он говорил так просто. Так легко. Я вдруг почувствовал, как этот разговор ускользает от меня. Он уходит. Я хотел спросить, что впереди? Но не успел. — Всё. Идёшь со мной. Уговорил: я отдам тебе своё печенье. Я моргнул. — Что? — Печенье. Моё. Я не был два дня дома, так что, если Синичка их не съела, оно всё ещё есть. Забирай. — …вообще-то… Он ухмыльнулся и подтолкнул меня к выходу. Я даже не понял, как оказался на ногах. — Не стой так, Фенек, ты меня пугаешь. Хорошо, два печенья! Всё, забирай оба. Оба. Я выдохнул, бросил быстрый взгляд на Ласку — она всё ещё не сводила с него глаз, но больше ничего не говорила. Потом посмотрел на остальных. Соболь, кажется, всё ещё не понимал, стоит ли радоваться. Семёрка лениво потёр челюсть и отвернулся. Ладно. Видимо, выбора у меня не было. А когда он вообще у меня бывал? Я вышел вслед за Соколом. На улице тоже пахло мокрыми тряпками — кто-то сушил одежду прямо на верёвках, натянутых между домами, не заботясь о том, что она ещё сильнее промокла под вчерашним дождём. Воздух был тяжёлый, но уже не таким промозглым. Где-то дальше кто-то перекрикивался с соседом из окна — быт возвращался на улицы Веритаса. Жизнь возвращалась. Сокол шагал легко. Словно вообще не было ни ареста, ни побоев, ни страха. Я не понимал. — Фенек, ты слишком много думаешь, — сказал он, даже не обернувшись. — А ты слишком мало, — буркнул я. Он рассмеялся. — Вот и отлично, мы дополняем друг друга, дружище. Я фыркнул. Не знал, хочу ли я ударить его или просто молча идти рядом. Мы свернули в боковую улицу. Фонари ещё горели, но их свет не доставал до асфальта. Сокол вдруг замедлил шаг. — Ты ведь спросишь, — тихо сказал он. — О чём? — О том, что будет дальше. Он усмехнулся. но в его голосе не было привычной лёгкости. — Да, я боялся. Но не зря. Мы сделали то, что хотели. Теперь мы знаем, что можем. А если можем… значит, нужно двигаться дальше. Не знаю, что именно, но что-то нужно. Может осы били его слишком сильно? По голове? — Дальше — это что? — Ну… что-то. Ласка точно что-то придумает. Лилия — тоже. — Лилия? — Ага. Она пришла сама. Никто её не заставлял. — А Ласка? — спросил я как бы невзначай. Сокол хмыкнул. — Что Ласка? — Ты же видел, как она смотрела на тебя. Он нахмурился. — Да брось, она просто… Ну, я помог вытащить её брата, вот и всё. — я смерил его взглядом Сокол открыл рот, но потом резко закрыл. Я видел, как в его глазах промелькнула мысль. Слишком быстрая и энергичная, как и он сам. — Она… — он провёл рукой по затылку, взъерошив волосы. — Ладно, может, я не подумал, как это прозвучит. Я закатил глаза. — Ты вообще редко думаешь о том, как что-то звучит. Если хоть когда-нибудь об этом думаешь. Он не стал спорить. — Может, стоит извиниться. — Исторический момент, — хмыкнул я. — Запомни его. — Он широко улыбнулся, а потом вздохнул. — Хотя какая разница. Главное, что у нас впереди всё будет по-другому. Мы вышли к его дому. В окне уже горел свет. — Всё, — он опустил голову. — Я иду… на казнь. — Казнь? — О-о-о, моя матушка меня убьёт… Он положил мне руку на плечо. — Но помни, Фенек. Мы это сделали. И это ещё не конец. Я кивнул. Сокол сделал шаг к двери, а потом вдруг резко обернулся. — И не забудь моё печенье. Это мой последний подарок тебе. Я закатил глаза. Они начинали болеть от того как часто мне приходилось делать это сегодня. Он рассмеялся и открыл дверь. Я смотрел ему вслед, не двигаясь с места. Он был прав. Это ещё не конец. Сокол выдернул меня из мыслей, затянув за собой. Дверь за нами закрылась с тихим щелчком, и я сразу почувствовал разницу. Здесь пахло по-другому: тёплым, домашним запахом еды, застоявшегося чая, пыли и чего-то металлического — как будто в воздухе висело напряжение. Не страх, а ожидание. Я замер, чувствуя, как даже здесь воздух стал тяжелее. Но Сокол, наоборот, только шире улыбнулся и раскинул руки: — Я дома! И Фенек уже заходит, а при нём вы не отправите меня в Безвестность! В ответ не было ни крика, ни слёз, ни даже облегчённого вздоха. Только молчание. Из кухни показалась миссис 594869. В её взгляде не было ни злости, ни радости — только усталость, как будто это ожидание вытянуло из неё последние силы. Она подошла ближе, и тогда я заметил коробку на столе. Небольшая, но аккуратно сложенная: фартук из пекарни, стопка униформы, пара мелочей… Я сразу их узнал. Когда мы были детьми, они всегда стояли у неё на работе. Я помнил, как она приносила нам тёплые булочки с травами и сахаром, как дразнила нас: «Однажды накормлю вас так, что вы взорвётесь!» А Сокол отвечал: «Не взорвёмся. Но можем попытаться!» Теперь они были в коробке. Сокол тоже заметил её, но лишь на секунду задержал взгляд. Словно мозг отказывался воспринимать смысл её присутствия. — Мам, ты рада меня видеть или нет? — его голос звучал привычно весело, но я уловил в нём что-то… неправильное. Как будто он сам не знал, какую эмоцию должен испытывать. — Кол… — её голос был мягким, но в нём было слишком много всего. Она подошла ближе и осторожно коснулась его лица, словно проверяя, настоящий ли он. — Они били тебя? — Ну… — он пожал плечами, но не отвёл взгляда. — Немного. Синичка, сидевшая на диване, сжала в руках чашку и тихо вскрикнула: — Кол… — Я в порядке, птичка. Всё хорошо. Правда. Из глубины комнаты донеслось тяжёлое дыхание. Мистер 493796 шагнул вперёд. — Кол… — он запнулся, и я увидел, как его пальцы сжались в кулак. Затем его голос стал твёрже: — 215871, ты вообще понимаешь, что ты сделал?! Кол замер. Только не номер. Он медленно выдохнул, но его взгляд уже изменился. Улыбка дрогнула. — Понимаю. Я видел, как миссис 594869 сжалась от этих слов, как Синичка втянула голову в плечи. Но Кол не отступил. — Я понимаю, — повторил он, тише. — Спас жизнь невиновного мальчишки. Тишина между ними натянулась, как леска. Мистер 493796 закрыл глаза, потёр переносицу. — Мы потеряли всё. Это ты понимаешь? Кол бросил взгляд на коробку. — Не всё. — Кол… — Нет, мам, не всё. — он чуть повысил голос. — Я вернулся. Мы сделали то, что должны были. И я не буду извиняться за это. Она покачала головой. Её пальцы дрогнули, но она ничего не сказала. Я чувствовал, как меня затягивает это напряжение. Меня не должно здесь быть. Но я не мог уйти. Кол шагнул ближе к матери, голос стал мягче: — Мам… — он слегка коснулся её руки. — Я знаю, что ты боишься. Но я здесь. И это не просто так. Она снова покачала головой, закрывая глаза: — Ты не понимаешь… — Я понимаю. Больше, чем ты думаешь. Чем все вы думаете. Синичка вдруг вскочила, подбежала и уткнулась ему в грудь: — Не пропадай так больше, ладно? Сокол прижал её к себе, чуть улыбнувшись: — Обещаю, птичка. — Фенек… — голос миссис 594869 был тихим. Я вздрогнул. Она смотрела мне прямо в глаза. — Мы что-то сделали не так? Я замер. Никогда раньше она не смотрела на меня так. — Миссис 594869… я… Она всегда была добра ко мне. Никогда не относились ко мне как к чужому. И я не знал, что сказать. Я не должен был видеть их такими. И они — меня. Я внутренне сжался. Но она не злилась. Не осуждала. Сокол резко вдохнул: — Мам, это не его вина. Она только посмотрела на него — будто такой ответ был слишком предсказуем. Кол вдруг снова вернул себе инициативу: — Фенек, ну что ты стоишь как вкопанный? Пошли на кухню, я обещал тебе два печенья. — … Я сглотнул. И последовал за ним. — Ну вот, никакой казни, — неловко пошутил я, пытаясь сбросить напряжение. — Да ладно тебе, ты же понимаешь… — Сокол взмахнул рукой, но его слова оборвались. Он шумно выдохнул, потерев шею. — Впрочем, забудь. О! Но зато я наконец-то могу тебе показать кое-что. Он быстрым движением вытащил из кармана потёртую синюю книгу. Я узнал её сразу. Та самая. — Ты серьёзно таскал её с собой? И к суду? — я поднял бровь. — Конечно нет, Фенек. Но если бы я мог — я бы её вообще во все места с собой таскал. Даже в Безвестность, — он ухмыльнулся и хлопнул книгой по ладони. Он шутит? Или нет? Сокол поёрзал на месте, открывая страницу. — Короче, я вчера дочитал вот этот момент, — он ткнул пальцем в текст. — Они пишут, что люди всегда выбирали символы, чтобы понимать, что вокруг. Вот, например, этот пассаж — «неправильные цвета становятся знамёнами»… Я слушал его. Пытался слушать. Но мысли всё ещё были в соседней комнате. И не только мои. Голоса оттуда были слишком чёткими. Они, словно тени, медленно вползали в кухню, заполняя пространство между нами. — Они не должны были забирать его, — голос миссис 594869 был тихим, но в нём слышалась дрожащая сталь. Она с трудом сдерживала боль. — Каменка, — раздался спокойный, низкий голос её мужа. Сокол чуть вздрогнул. Я тоже. «Каменка». Не номер. Не стандартное «миссис 594869». Не «милая» или «дорогая». Каменка. Я понял. Может, поэтому и дети у неё такие? Синичка. Сокол. Не потому, что клички были принудительными, как номера. Не потому, что их дали другие дети или учителя… А потому, что она сама дала их своим детям. Так же, как в книге Сокола давали Имена. — Я найду другую работу, — продолжал мистер 493796. — Не беспокойся. Всё образуется. — Где? — голос Каменки зазвенел. — Ты хочешь сказать, что…? — Я подал заявку в госпиталь при казармах. Воздух в кухне стал вязким. Госпиталь при казармах. Единственное место, где лечили ТЕНей и Названных. Я слышал, как Сокол сжал книгу в руках. Он никогда не любил говорить о том, как работает их система. О том, как Названные получали лучшее лечение, лучшие условия, лучшую жизнь. О том, как ТЕНи имели особый статус. О том, как семьи ТЕНей могли исчезнуть в любой момент, если нарушали баланс власти. Его отец не раз отказывался от таких предложений. Принципиально. Но теперь… — И сколько…? — голос Каменки сорвался. — Достаточно. Больше слов не потребовалось. Сокол смотрел в книгу, но не читал. Он просто смотрел. И вдруг я понял: я не хочу больше находиться в этом доме. — Мне пора, — сказал я тихо. — Мы ещё дочитаем её. У нас полно времени. Сокол не сразу поднял голову. Он всё ещё сжимал книгу так, будто хотел стереть её в пыль. — А печенье? — спросил он. — Оставь себе. Когда я добрался до дома, небо уже светлело. Было рано — слишком рано, чтобы на улицах кто-то шумел, но уже поздно для сна. Воздух был влажным, а ноги ныли от усталости — не той, что после труда, а глубокой, вязкой, как будто я тащил за собой цепь, застрявшую в позвоночнике. Я мечтал не о сне, а просто... о покое. Хотел закрыться в своей комнате, прислониться к прохладной стене, избавиться от чужих разговоров, чужой боли, даже от собственной тревоги. Просто... посидеть. Просто перевести дыхание. Просто снова почувствовать себя в своей тарелке. Я поднялся по лестнице. Каждый шаг отдавался болью в пояснице. Рука всё ещё саднила после вчерашнего, но я уже почти привык к этой боли. Привык не думать. Привык просто двигаться. Я не ждал ничего хорошего, но и плохого — тоже. Мне просто хотелось, чтобы всё стало... тише. Я остановился у входа, вдохнул, потом ещё раз — не мог дышать. Не то чтобы я устал. Просто не хотел заходить внутрь. Или хотел, но не мог. Я протянул руку к двери — и замер. Она была приоткрыта. Дверь была не заперта. Никакого щелчка, никакой щеколды, никакого сопротивления. Просто — лёгкий толчок, и она поддалась. Меня словно ударило в грудь. Я застыл. Ручка слегка качнулась, как будто кто-то недавно её трогал. Или как будто она ждала. Ветер? Нет. В этом коридоре не бывает сквозняков. Первой мыслью было: ограбили. Мою квартиру? Что здесь брать? Мои вещи? Записи? Счёт? Имя? Номер? Хоть что-то осталось? Вторая — Сокол. Пришёл раньше меня, принёс свою дурацкую книгу. Нет... Третья — пришли. Пришли за мной. Осы. Тени. Всё, что угодно. Я замер, как зверёк перед капканом. Секунда. Другая. Третья. Всё. Я всё потерял. Я сделал шаг внутрь. Там пахло пылью и пустотой. И ещё чистящим средством. Слишком свежим, слишком… не моим. В коридоре сидела консьержка — та самая, что дежурила почти каждый вечер. Маленькая, сутулая, с вечно выцветшим платком на голове. Она сложила руки на коленях, как человек, которому велели ждать. Она подняла на меня глаза — и словно уменьшилась в размерах. — Фенек… — выдохнула она. — А тебя разве… ну… не уведомили? — Что… — я сглотнул, — о чём? Она не сразу ответила. Было видно, что ей не хочется говорить. — Мальчик, мне сказали, что тебя выселили из этой комнаты. Утром. По приказу. — Какой приказ? — Какой-то… сверху. Всё пришло с завода. Что ты не появляешься, прогул, ещё что-то — наконец сказала она. — Список. Бумага. Сказали — немедленно. Я пыталась… я правда пыталась их задержать, но они… Она развела руками. И я вдруг заметил в её глазах что-то вроде вины. — За один прогул? — спросил я. Мой голос прозвучал тише, чем я рассчитывал. — Я ведь всего один день не вышел. Один. Она отвела взгляд. Пожала плечами. — Сказано — сверху. Мол, он… ты. Теперь ты «ненадёжен». Я вцепился в дверной косяк. Слова не шли на ум. Только горькое, тошнотворное чувство под рёбрами. Всё рушилось. Не громко. Не с криком. Просто — как здание, у которого вынули опоры. — Прости, — пробормотала она. — Я знаю, ты… нормальный парень, — сказала она уже мягче. — Всегда вежливым был, не шумным. Жалко. Но ты сам понимаешь — у меня своя работа. Только вот этот твой друг, с волосами… Он шумный. Подозрительный. Я ведь сама тебя просила — не пускай сброд, говорила… Нормальный. Вежливый. Был. — Это не сброд, — выдохнул я. — Это мой друг. Она кивнула. Мелко, медленно. Как будто ничего уже нельзя было изменить. — Если что, вещи оставили у меня. Там немного. Бельё, книги, продукты… Заберёшь? Я не ответил. Не мог. Не поблагодарил. Не сказал ничего. Даже не посмотрел на неё. Пока спускался вниз, всё болело. Голова, живот, грудная клетка. Мне всегда говорили: не высовываться. Быть белым. Я не кричал лозунгов. Не дрался с осами. Не скрывал номер. Я ходил на смены. Исправно. Я был. Был… правильным. Теперь — нет. Из-за Сокола? Из-за какого-то мальчика? Из-за одной ночи? Нет. Это ошибка. Это точно ошибка. Я не синий. Я не «ненадёжный» Но в груди всё равно сидело мерзкое: А если нет? Если им уже всё равно, кто я на самом деле? Всё рушится. Из-за одного дня. Из-за одной ночи. Из-за Сокола. Из-за Ласки и её брата, ТЕНи его забери. Из-за… меня? На улице было тепло. Солнце било в глаза, будто специально. Лужи отражали небо, а первые травы цеплялись за края тротуаров. Небо — безоблачное, лёгкие золотые отблески на стеклах домов, чьи окна давно уже были пустыми. Всё выглядело почти… красиво. Тихие тени, подумал я. Какое всё ненастоящее. Грязь береса липла к ботинкам ещё сильнее, чем снег. Идти было тяжело. Не потому что ноги болели — нет. Просто… некуда было идти. Я почти не чувствовал, как поднимался по лестнице. Дверь в квартиру всё ещё была той же: старая, зелёная, облупившаяся внизу от ударов и сумок, на которых копилось время. Я не стучал. Просто толкнул — и она открылась. Какой странный день, в котором все двери открыты. Кудрявая голова матери высунулась из-за угла, осторожно, напуганно встречая незваного гостя. — 215855?! — голос её донёсся с кухни, быстрый, уколотый тревогой. — Ну конечно, кто ещё заявится посреди дня с одним рюкзаком и без предупреждения? А почему не на работе? Ты что опять выкинул, бестолочь?! Я разулся прямо в коридоре. Осторожно прошёл на цыпочках, как в детстве, стараясь не задеть её взглядом. Мать убирала со стола, и каждое её движение было наполнено раздражением. И я был даже благодарен за это. За её упрёки. Не потому, что они были справедли — просто они были знакомы. Понятны. Это было то, к чему можно прижаться внутри, как к старой раме кровати или щербатой кружке. Что-то своё, как бы я это ни ненавидел. — Ты всё ещё не сбросил этот… — она махнула на мой рюкзак. — Ходишь, как бродяга. Будто у тебя дома больше нет. Я нервно рассмеялся, не в силах сдержаться. Потому что... так и было. — Меня выселили, — сказал я отстранённо, будто всё это не со мной вовсе происходит. — Комнату отдали. Всё из-за… одного дня. Она вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Встала. Смотрела на меня. Ждала, что я продолжу сам. Но я не продолжил. — Один день?! Один день, и тебя уже сняли? Ты что натворил, Фенек? Фенек. Вот это да. А я её серьёзно обеспокоил. Я хотел объяснить. Я пытался. Но язык не поворачивался. Всё было как-то… неважно уже. Я пожал плечами, как бы извиняясь. Она смотрела ещё мгновение, потом вздохнула и пошла обратно. — Комната твоя не занята. Ложись. Только душ прими. Воняешь как… нулевой. И на фабрику завтра пойдёшь с самого утра. Понял? Я кивнул. Слова казались чем-то… далёким. Но они были как якорь. Я не знал, как это объяснить, но… это было хоть что-то знакомое. Слова, которые я слышал с детства. Тон, который мог бы задевать, злить, вызывать желание спорить — но сейчас он только… грел. В квартире было слишком холодно. Холоднее, чем за окном. И любое тепло мне было на руку. Потому что я знал, как с этим жить. В отличие от всего остального. Я пошёл в душ. Грязь смывалась плохо. Особенно изнутри. Я стоял под водой дольше, чем надо. Закрыв глаза, прислонившись лбом к холодной плитке. Завтра — на фабрику. Всё встанет на место. Всё будет как раньше… Я лёг на кровать и поворочался — кровать та самая, в которой спал в детстве — но она показалась мне чужой. Мягче, чем бетонная койка в общежитии, но… здесь пахло мылом, старой тканью и маминым порядком. Моя жесткая койка — с серым покрывалом и скрипящей решеткой — была хуже. Но она была моей. Теперь у меня не было ни той кровати, ни ключа от квартиры, ни прав на то, чтобы вообще быть где-то. Я лёг на спину и уставился в потолок. Паутинка в углу. Та же. Да всё то же, только я не тот. Завтра никакого Сокола. Фабрика. Работа. Поговорю со старшими. Пойду к директору... Нет, подозрительно. Просто скажу, что отравился, поэтому не вышел. Может, моих денег хватит, чтобы купить справку. Всё объяснить. Всё наладить. Я повернулся на бок. Пальцы сжались. И я начал думать. Кто знал, что я не появился на работе? Что дома не был? Кто мог знать, где я? Или с кем? Ответ всплыл мгновенно. Семь. Он всё знал. Он был с нами на площади. Он сбежал. Он бросил Сокола. Он всё время смотрел на меня так, будто уже меня судил. Он говорил, что я — наблюдатель. Что я — лишний. Я вскочил, начал измерять крохотную комнату шагами. На самом деле, я мог сделать всего два шага от стены до стены. Туда. Обратно. Туда. Обратно. Я попытался отогнать мысль. Глупо. Он ведь… он был с ними. Но — он не попал под подозрение. Ни слова. Ни угроз. Ни последствий. Вернулся легко. Ушёл также легко. И где он провёл ту ночь? И у него всегда была эта... улыбка. Как у человека, который считает себя самым умным в комнате. И эта его фраза: "ты всё поймёшь позже…" Он сдал меня. Он. И стало легче. Потому что теперь была причина. Был враг. Была точка, на которую можно направить всё это. Потому что ненависть — легче, чем пустота. А ненависть он заслужил. Он. Семь. Он сделал это. Он... и ТЕНИ его побери, я это докажу. Завтра фабрика. Завтра — обычная рутина. Стану снова вежливым, правильным, незаметным. ЧИСТЫМ. И, может, если я буду достаточно старательным — всё пройдёт. Я вернулся в кровать. Лёг на спину. Закрыл глаза. Завтра. Надо вернуться к жизни. К МОЕЙ жизни. Но даже во сне… эта мысль больше не звучала, как Истина.