Гром перед рассветом

Глава 11: "Гром перед рассветом"

"Народное собрание"

Площадь перед дворцом Камисато бурлила, как вода в котле перед самым закипанием. Со всех концов поместья стекались люди – старики, опирающиеся на посохи, женщины с детьми на руках, ремесленники в запачканных одеждах, даже нищие с окраин, которых обычно и близко не подпускали к дворцу. Все они шептались, переглядывались, передавая из уст в уста странную весть: молодая госпожа созвала всех на сход. Не через глашатаев, не через чиновников – лично. Аяка стояла на высоком помосте, специально сооруженном для таких случаев еще ее прадедом. Факелы, расставленные по периметру, бросали трепещущие тени на ее лицо, делая его старше, суровее. Ветер играл полами ее синего хаори, обнажая легкие доспехи, которые она надела впервые с момента совершеннолетия. – Вы знали мою бабушку! – ее голос, обычно такой мягкий и мелодичный, теперь резал воздух, как отточенный клинок. – Вы помните, как она ходила по этим улицам, как разговаривала с каждым из вас, как лично проверяла, чтобы никто не голодал зимой! В толпе зашевелились. Старики кивали, женщины прижимали детей крепче. – А потом ее не стало. Официально – болезнь. Но сегодня... – Аяка сделала паузу, давая словам просочиться в каждое сердце, – сегодня я покажу вам правду! За ее спиной выстроились пятеро. Не советники, не чиновники – те, кого старейшины называли "отбросами": Кайден – молодой воин со шрамом через бровь, полученным в "несчастном случае" после того, как его отец начал задавать слишком много вопросов о пропавших налогах. Лекарь Ханако – сгорбленная старуха, единственная, кто осмелился лечить больных во время "чумы", которую на самом деле устроили, отравив колодцы. Братья Сота и Рюдзи – бывшие разведчики клана, объявленные вне закона после того, как нашли доказательства того, кто на самом деле грабил караваны. Тсуки – худая, как тростинка, служанка с кухни, чья память была точнее любой канцелярской книги. Горо – седой кузнец с руками, исковерканными годами работы, чей сын исчез после отказа участвовать в "особом задании".

"Старейшины выходят на свет"

Шум достиг дворца. На резном балконе, с которого обычно объявляли указы, появились фигуры в роскошных одеждах – все двенадцать старейшин, включая тех, кого Аяка пока не трогала. – Что за базарный гам?! – прошипел советник Дайсуке, опираясь на посох с нефритовым набалдашником. Его жирное лицо искривилось в гримасе отвращения. – Разве это достойно клана Камисато? Аяка не стала кричать в ответ. Она просто подняла руку – и тридцать стражников в синих доспехах, тех самых, что еще утром охраняли Совет, окружили балкон. "Как удобно... Сами вышли."

"Разоблачение"

Один за другим ее союзники выносили доказательства: – Вот доспехи, – Кайден бросил на помост окровавленную кирасу с гербом клана. – Сняты с "разбойников", напавших на деревню Ханами. Тех самых, что убивали детей. Толпа застонала. – А вот приказы, – Тсуки развернула свиток. Ее тонкий голос дрожал, но слова были четкими: – "Сжечь амбары в районе реки. Жителей не трогать – пусть голодают и просят помощи у клана". Но главное было впереди. Лекарь Ханако, дрожащими руками, подала Аяке завернутый в шелк предмет. Когда молодая госпожа развернула ткань, на площадь упала мертвая тишина. – Этим лезвием убили мою бабушку, – Аяка высоко подняла изогнутый кинжал. В свете факелов на клинке явственно проступила гравировка – личная печать Дайсуке. Толпа взревела.

"Крах Совета"

Стражники сковали старейшин. Даже те, кто не участвовал непосредственно в убийстве, молчаливо покрывали преступления. – В темницу! – приказала Аяка. Но когда последнего старейшину увели, она вдруг схватилась за сердце. Внезапная боль пронзила грудь – острая, жгучая. – Где пленник?! – ее голос сорвался на крик. "Последний рубеж" Подземелье встретило их ледяным дыханием. Капли воды сочились по стенам, сливаясь в странные узоры, напоминающие слезы. Итер лежал неподвижно. Его серебристые волосы, обычно такие яркие, теперь казались тусклыми, слипшимися от пота. Руны на руках едва светились, как угасающие звезды перед рассветом. Аяка рухнула на колени, схватив его за плечи: – Нет... Нет, нет, нет... – ее пальцы вцепились в его рубаху так, что ткань затрещала по швам. Капли слез падали на его лицо, скатываясь по щекам, как дождь по камню. – Ты не смеешь... Ты не смеешь уйти сейчас... – она прижала его ладонь к своему сердцу, словно пытаясь передать ему часть своего тепла, своей жизни. Но он не отвечал. Только слабый, едва уловимый пульс под ее пальцами говорил, что он еще жив. Тьма сгущалась. Где-то в глубине дворца, в запертой темнице, старейшины начинали понимать, что проиграли. А в саду, где когда-то цвели белые сакуры, теперь распускались первые черные бутоны.