Часть 7

(~1200-1190 гг. до н.э. Побережье Сирии / Киццуватны) Время текло иначе, с тех пор как мир начал рушиться. Не размеренным ходом солнца и луны, управляемых волей далеких царей и могущественных богов, а лихорадочным, сбивчивым пульсом страха и бегства. Десять зим минуло, или пятнадцать? Алтайя уже сбилась со счета, с тех пор как пламя пожрало Пилос, ее родной город, оставив после себя лишь почерневшие камни мегарона и оплавленные таблички с записями о последних, отчаянных приготовлениях к обороне, которые она, жрица и писец дворца wa-na-ka Нестора, помогала составлять. Теперь она была лишь тенью, беженкой на переполненном, утлом суденышке, которое шторм прибил к этому чужому берегу. Земля Киццуватна, или как ее называли местные – страна Хатти? А может, Амурру? Алтайя не знала точно. Моряки, спасшие ее и горстку других уцелевших у берегов разоренного Кипра, говорили на смеси всех языков Великого Круга и сами не были уверены, куда их несет воля богов и ветров. Они высадили их здесь, на каменистый берег у устья небольшой реки, дав немного воды и сушеной рыбы, и поспешили уйти обратно в море, страшась неведомой суши не меньше, чем пиратов. Алтайя стояла на берегу, глядя на удаляющийся парус. Вокруг толпились другие беженцы – ахейцы, как она, спасшиеся из горящих цитаделей Пелопоннеса, киприоты, потерявшие свои дома, ханаанеи, бегущие от неведомых захватчиков с севера. Их лица были серыми от усталости и ужаса, в глазах застыло отражение пожаров. Они были обломками великого мира, выброшенными на берег истории. Алтайя крепче сжала в руке единственное, что у нее осталось от прошлой жизни – небольшой стилус из слоновой кости и фрагмент глиняной таблички, чудом уцелевший в огне. На нем виднелись знаки линейного письма Б, которым она владела в совершенстве – запись о выдаче масла для светильников в святилище Po-ti-ni-ja, Владычицы. Какая ирония. В ее мире дворцы пали, цари погибли, сами боги, казалось, отвернулись, а она держала в руке запись о священном масле. Она посмотрела на этот чужой край. Горы, подступающие к морю, редкие рощицы незнакомых деревьев. Воздух был тяжелым, влажным, пах пылью и чем-то горьким. Где-то в глубине суши виднелся дымок – признак человеческого жилья. Но что это были за люди? Друзья? Враги? Варвары, говорившие на непонятном языке? Она знала тексты. Знала мифы. Знала пророчества, передававшиеся из уст в уста жрецами ее рода. Они говорили о Великом Гневе Po-se-da-o, Колебателя Земли, о конце Великого Года, когда звезды встают не так, и завеса между мирами истончается. Она видела знамения – землетрясения, затмения, появление комет. Она слышала рассказы моряков о «народах моря», пришедших из-за Заката на быстрых кораблях, несущих разрушение. Это был конец их эпохи, эпохи бронзы и великих дворцов. Но что дальше? Тексты говорили и о возрождении, о новом цикле. Говорили о землях на Востоке, где еще сохранялась древняя мудрость, о святилищах, хранящих искру божественного огня. Может быть, здесь, в этой земле, можно было найти… не спасение, нет, на спасение она не надеялась. Но понимание. Или хотя бы место, где можно было сохранить обрывки знаний ее погибшего мира. К ней подошел один из местных жителей – смуглый мужчина в простой тунике, с любопытством разглядывающий ее светлые волосы и одежду ахейского покроя. Он что-то сказал на своем языке, гортанном и непонятном. Алтайя попыталась ответить на торговом аккадском, языке купцов и дипломатов, но он лишь непонимающе покачал головой. Лингвистический барьер был высок, как стены Тиринфа. Она попробовала жесты – указала на себя, потом на море, откуда прибыла, изобразила огонь и разрушение. Мужчина, казалось, понял. Он сочувственно кивнул и указал вглубь суши, произнеся слово, похожее на «Угарит». Город? Убежище? Алтайя знала об Угарите. Богатый портовый город, центр торговли и культуры, где смешивались влияния Египта, Хатти, Вавилона и островов Эгеиды. Там были писцы, знавшие многие языки. Возможно, там она сможет найти применение своим знаниям, найти ответы. Она присоединилась к небольшой группе беженцев, решивших двигаться вглубь страны. Путь был тяжелым. Они шли по выжженной солнцем земле, мимо заброшенных деревень и полей. Иногда им встречались местные жители – пастухи или земледельцы – смотревшие на них с опаской и недоверием. Чужаки в эти смутные времена чаще всего несли беду. Однажды вечером, остановившись на ночлег у пересохшего ручья, Алтайя услышала обрывки разговора между двумя беженцами-сирийцами. Они тихо переговаривались о местных делах, о слабости хеттов, о банде горцев под предводительством некоего Кашшу, который заключил союз с пришельцами с моря и наводит ужас на окрестности. Упомянули и о странном хеттском чиновнике, который искал что-то в горах и был убит этими горцами несколько лет назад. А потом – о его проводнике, хитром лувийце, который тоже пытался что-то выведать у горцев, но пропал без вести в Угарите. Алтайя слушала краем уха. Варварские разборки. Мелкие интриги на фоне рушащегося мира. Какое ей было до этого дело? Ее мир, мир Агамемнона и Нестора, мир золотых масок и величественных фресок, мир упорядоченной дворцовой жизни, описанной на тысячах табличек, – вот что имело значение. И этот мир погибал. Эти местные конфликты казались ей лишь рябью на воде перед лицом цунами, которое смывало все на своем пути. Она не знала имен Таруна или Пирва, не видела знака Хаоса. Она видела лишь исполнение древних пророчеств, гнев богов и агонию целой цивилизации. Она посмотрела на фрагмент своей таблички. Запись о масле для Владычицы. Символ порядка и стабильности ушедшей эпохи. Она должна сохранить хотя бы это. Знание. Память. Возможно, где-то здесь, на Востоке, найдется тот, кто поймет ценность этих знаков. Или святилище, где можно будет воззвать к богам ее родины, спросить их, почему они оставили свой народ. Путь в Угарит лежал через земли, полные опасностей и неизвестности. Но Алтайя шла вперед, ведомая не надеждой, а долгом – долгом перед своим погибшим миром, долгом сохранить его последние искры знания в наступающей темноте.