Часть 8

Угарит оказался не тихой гаванью, а кипящим котлом. Величественные ворота, украшенные символами бога Баала-Хаддада, Громовержца, и его отца Эля, вели в город, переполненный людьми, страхом и слухами. Беженцы со всех концов Великого Круга – с Кипра, из Микен, из глубин Ханаана – смешивались с местными жителями, купцами из Вавилона, моряками из Египта и хеттскими чиновниками, чья власть здесь, казалось, таяла с каждым днем. Воздух был пропитан не только ароматами кедрового масла и благовоний из храмов, но и едким запахом тревоги. Алтайя, с ее светлой кожей и ахейской одеждой, привлекала любопытные, а порой и враждебные взгляды. Она нашла приют в переполненном квартале чужеземцев, где за мелкую медную монету можно было снять угол в комнате с десятком таких же обездоленных. Днем она бродила по городу, пытаясь понять его язык, его богов, его судьбу. Она искала писцов, храмы, библиотеки. Дворец царя Угарита, некогда центр процветающей державы, теперь был полон встревоженных сановников и египетских посланников, чьи корабли все реже заходили в гавань. Алтайя пыталась предложить свои услуги писца – она знала линейное письмо Б, владела основами аккадской клинописи, языка дипломатии, но ее знания здесь были невостребованы. Местные писцы использовали свой собственный, алфавитный угаритский шрифт, быстрый и эффективный для торговых записей, но чуждый ей. Ее рассказы о падении Пилоса и Микен слушали с вежливым недоверием или откровенным страхом – никто не хотел верить, что гибель может прийти и сюда. Она проводила часы в главном храме Баала, наблюдая за ритуалами. Здешний Бог Грозы казался ей одновременно знакомым и чужим – не ее грозный, но справедливый Зевс, а более древняя, хаотичная сила, вечно сражающаяся с богом моря Йамму и богом смерти Моту. Она слушала гимны, читаемые жрецами с глиняных табличек – эпические сказания о циклах борьбы, смерти и возрождения богов. Не было ли в них ключа к пониманию нынешних бедствий? Не повторялся ли сейчас один из этих древних мифических циклов? Однажды, изучая в храмовом архиве (куда ей удалось проникнуть благодаря небольшой взятке и своему статусу жрицы, пусть и чужой) таблички с предсказаниями, она наткнулась на фрагмент, описывающий странные знамения, предшествовавшие некой давней смуте: «…и звезда с хвостом появилась на севере, и земля дрожала, и море выбрасывало чудовищ. А в горах Тавра пробудился Древний Ужас, и люди в безумии чертили знак Спирали, призывая Тьму из-за грани…» Спираль! Тот самый символ, о котором шептались беженцы из Киликии, рассказывая о банде горцев Кашшу и убитом хеттском чиновнике. Алтайя похолодела. Неужели ее пророчества о конце эпохи, о гневе богов, были связаны с этим… земным, человеческим злом? Или же этот культ был лишь инструментом, орудием разгневанных божеств, воплощением Хаоса, вырвавшегося на волю? Она попыталась расспросить храмовых жрецов об этом знаке, об этом культе, но они лишь отмахивались или отвечали уклончиво. «Темные культы всегда были в горах, жрица, – сказал ей один старый служитель Баала. – Дикие люди поклоняются диким силам. Пока они не тревожат Угарит, нам нет до них дела. У нас своих забот хватает». Но Алтайя чувствовала – это было связано. Разрушение ее мира, пиратские набеги, слабость великих царств, пробуждение древних культов – все это были звенья одной цепи, симптомы болезни, охватившей мир. Она вспомнила рассказы моряков о странных кораблях «народов моря», о воинах в невиданных доспехах. Вспомнила тяжелый слиток темного металла, который, по слухам, искал пропавший лувийский проводник. Неужели этот металл был нужен для ритуала Призыва? Ее поиски завели ее в портовый квартал, где среди моряков и торговцев можно было услышать любые слухи. Она узнала о недавнем исчезновении старого писца Абимилки, знатока древних языков. Говорили, он связался с какими-то опасными людьми из-за таблички, которую принес ему горец-лувиец. После этого старика и лувийца никто не видел. Алтайя поняла – речь шла о том самом проводнике, о той самой табличке. Она нашла заброшенную лавку Абимилки. Дверь была выломана, внутри царил беспорядок – разбитая утварь, рассыпанные таблички, следы борьбы и… темные пятна на полу. Кровь. Алтайя отступила, сердце сжалось от дурного предчувствия. Что бы ни было на той табличке, оно стоило жизни. В тот же вечер в Угарит пришла весть – пал еще один город на побережье, южнее. Флот «народов моря» двигался вдоль берега, безжалостно сметая все на своем пути. Паника охватила Угарит. Купцы спешно грузили товары на корабли, богатые горожане собирали свои сокровища, готовясь бежать вглубь страны. Царский дворец гудел, как растревоженный улей. Алтайя стояла на крепостной стене, глядя на закатное солнце, окрасившее море в кроваво-красный цвет. Она знала – Угарит обречен. Возможно, не сегодня, не завтра, но его час пробьет, как пробил час Пилоса и Микен. Боги молчали. Или же их гнев был так велик, что они отвернулись от своих детей. Что ей оставалось? Бежать снова? Куда? Хаос был повсюду. Или… попытаться вмешаться? Использовать свои знания, свою связь с божественным, пусть и с богами другого пантеона? Она вспомнила фрагмент текста, найденный в храме Баала, – упоминание о ритуале умиротворения моря, который проводили в древности во времена великих бедствий. Ритуал требовал… жертвы. Она посмотрела на свои руки – руки писца, руки жрицы. Посмотрела на стилус и фрагмент таблички из Пилоса. Это все, что у нее было. Знание и вера. Возможно ли противопоставить их надвигающемуся Хаосу? Возможно ли воззвать к своим богам здесь, на чужой земле? Или хотя бы… предупредить? Замедлить? Дать шанс другим? Решение созрело в ее душе, горькое и неизбежное, как вкус морской воды. Она не будет бежать. Она встретит волну здесь. Она попытается провести свой ритуал, воззвать к Посейдону и Владычице здесь, в сердце чужого города, на пороге гибели. Возможно, это безумие. Возможно, это тщетно. Но это был ее выбор. Ее последняя попытка сохранить искру своего мира в наступающей тьме.