II

      С тяжелым сердцем он ступает по влажной земле. Плащ намокает, становясь грузом на плечах. Там, выше горизонта, ни единого проблеска неба. Лишь безжизненные тучи. Взять бы да разогнать их. Но, думается ему, здесь «Миротворец» будет бессилен.       Да и черт с ними. С тучами. Он прячется — то ли под навесом, то ли под мостом. Садится на сухой одинокий камень. Джесси было много чему поучиться у него. Как минимум тому, как всегда оставаться «сухим».       — Ты уж меня извини, приятель, — произносит стрелок с толикой вины. — Я тут посижу. Обожду.       Он, не находя ничего зазорного в разговоре с камнем, хлопает по нему, пытаясь приободрить, чтоб не грустил.       Камень игнорирует его слова. Или, надо полагать, молчаливо соглашается? Наверное, он просто не хочет мешать. У камней, как и у стрелков, с этим строго. Сейчас он отдохнет перед тем, как его — неугомонного — вновь куда-то понесет.       Сигара медленно тлеет. Дым, едкий, по своему родной. Перед глазами проносятся капли дождя, стучат о затвердевшую землю.       Боль стихает, на ее место встает шаткий, но покой, будто моментом назад идущая по швам голова вдруг собралась воедино. Не до конца, но вернулись отголоски чувств. Он сосредоточился.       Капли дождя вдруг стали отдаваться звоном. Неужто опять? А ведь лишь стоило прийти в себя… Тот встряхнулся, попробовал сосредоточиться сильнее, но звенеть начинало лишь громче. Ближе.       Шум продолжал нарастать. И вдруг — перестал: перед глазами появился чей-то грозный силуэт. Сейчас ему явно не до очередной стычки. Он всматривается осторожно, пользуясь тем, что в сгущающимся полумраке его взгляд не будет виден. Уж точно не из-под полей шляпы. «Это же Боб» — осенило его, отражаясь в расслабленном выражении лица.       «А зачем здесь Боб?» — возникло молниеносно. Омник выглядел так, будто сюда и шел. По еще свежим следам. С зонтом в руках, под которым сам целиком не помещался, отчего стремительные капли звенели о стальные плечи.       Он протянул зонт вперед, намекая, что им пора идти.       За это Джесси и любил Боба, ведь с ним никогда не знаешь, куда тебя занесет. Тот и не может сказать, куда вы идете. В этом есть своя атмосфера. Определенно.       Он, быть может, сейчас даже злился на Джесси, но почем знать? Да и за что, в принципе? Неужто заметно? Он ведь всего лишь сидит дождливым вечером на камне.       При всех возникающих в нетрезвой голове мыслях, он все еще совершенно уверен, что друг никогда не стал бы порицать его. Он бы, наверняка, понял. И плевать, что омникам чуждо понятие опьянения.       — Ты… Подожди, — неуклюже произносит, выставляя палец в знаке, мол, не торопи меня. — Я докурю.       С сигарой, признаться, стоять они могли здесь весь оставшийся вечер.       Стальной телохранитель продолжал нависать с читаемой настойчивостью. Возможно — нетерпением.       Маккри неказисто взмахивает рукой, мол, пускай ведет.       Дым растворяется в дожде. Он встает. Камень остается. Каждый — при своем.